Имперец. Ранг 1. Студент - Владимир Кощеев
Отвратительно занудный процесс.
Когда я добрался до своей комнаты, самое время было вставать на занятия.
– Где это тебя носило? – позевывая, спросил Иван.
Парень как раз плелся в санузел, перекинув махровое полотенце через плечо.
– Неужто с Василисой миловался? – поиграл бровями боярич.
– Лучше б миловался, – раздраженно ответил я и, проходя в свою комнату, добавил: – Кому-то из вашего сословия мое соседство мешает сладко спать на перине.
– Кому-то? – округлил глаза Иван, растерянно стоя посреди коридора.
– Кое-кому. Угадай с одного раза.
– Господи, я думал, такие идиоты только в анекдотах бывают, – пробормотал боярич, а затем встрепенулся: – А ты сам-то как?
– А, – отмахнулся я, – ничего нового они мне не показали. Зато служба безопасности все мозги выела чайной ложечкой.
Новиков нахмурился, мгновенно приобретя хищный, опасный вид.
– Что, болит сердце за Россию-матушку? – хмыкнул я, перетряхивая рюкзак в поисках чистой футболки. – Не переживай, в нашей стране добро с кулаками. Тут главное – от идиотов отбиться.
– Угу, – отозвался боярич и больше не стал приставать с вопросами.
Зато вот наши новые товарищи себе в этом удовольствии не стали отказывать!
– Это правда, что на тебя напали ВЧЕТВЕРОМ?! – ахнула Нарышкина, прижав ладошки к груди в театральном жесте.
– Вчетвером? Я слышал, их было десять! – подал голос Лобачевский, смотря на меня с нескрываемым восторгом.
– Сто десять, – усмехнулся я, занимая свое место за столом.
– Александр, удовлетвори наше любопытство, – подала голос княжна Демидова.
Девушка смотрела на меня таким повелительно-заинтересованным взглядом, что я на месте Ермакова начал бы задавать невесте неудобные вопросы.
– Да, собственно, нечего особенно рассказывать, – пожал плечами я. – Кому-то не дает покоя, что я поселился в вашем корпусе. Вся история.
– Господин Мирный скромничает, – покачал головой Нахимов. – Но уже все университетское общество обсуждает, как первокурсник без дара отпинал четверых магов.
– Господин Мирный – хорошо воспитанный молодой человек, – подал голос Ермаков. – И не хвастается своими победами. Кислое лицо нашего старого друга Долгорукова является лучшей иллюстрацией произошедшего конфликта.
– Два раза за три дня! – пробасил Юсупов и показал мне большой палец. – Уважаю!
Наш стол дружно хохотнул, привлекая к себе внимание и раздражая пафосную общественность. Впрочем, кажется, я и так за последнее время успел нажить себе врагов больше, чем друзей. Какая-то паршивая статистика для старта взрослой жизни.
– Я бы на вашем месте не налегал на еду, – вдруг произнес Лобачевский. – У вас же сегодня инициация.
– И что? – спросил Новиков, в этот раз скопировавший мой рацион и уже занесший нож с вилкой над дымящейся яичницей.
Старшекурсники переглянулись, и Лобачевский, неловко кашлянув, пояснил:
– Ну вот вспомните самое тяжелое ваше похмелье, умножьте на десять и прибавьте тысячу. Результат будет отдаленно напоминать ощущения после инициации.
Мы с Новиковым, не сговариваясь, синхронно отодвинули подносы с едой. Боярич еще и вздохнул так жалостливо-печально, провожая взглядом зажаренный до хруста бекон.
– Удачи, – попрощались с нами ребята, когда мы поднялись на ноги и отправились получать свою первую магию.
Магические дары, как несложно догадаться, здесь открывались не на тренировочном полигоне и не в лекционной аудитории. Инициация проходила в медицинском отсеке, занимающем целое отдельно стоящее здание.
Туда уже стекались первокурсники разной степени сосредоточенности и собранности. Кого-то наверняка попугали старшие товарищи из чисто студенческой традиции поглумиться над ближним. Кто-то был равнодушен к происходящему, скрываясь за щитом собственного пафоса, как, например, Распутин. А кому-то предстоящее казалось интересным приключением. Вот мне, например.
Я вообще шел на инициацию, погруженный в свои мысли – пытался вспомнить самое страшное похмелье в обеих своих жизнях. По всему выходило, что похмелье становилось страшнее с годами, и вот самое отвратительное догнало меня на собственный пятидесятилетний юбилей. Это знаменательное событие случилось в командировке, и друзья грузили меня в купе через начальника поезда, потому как рано утром требовалось быть в другом городе для продолжения банкета на домашнем торжестве. Все, что я помню из следующих суток, это ехидное выражение лица любящей жены, время от времени предлагающей опохмелиться, потому как даже смерть не могла бы явиться оправданием за неявку на банкет имени себя.
И такими яркими были эти воспоминания, что я отвлекся от нынешней реальности. Из того мира в этот вернул меня чувствительный тычок под ребра.
– Эй! – возмутился я.
Иван вместо ответа кивнул на вход в медицинский корпус, где с ноги на ногу мялась Корсакова.
– На ловца и зверь бежит, – ухмыльнулся я и направился к девушке.
– Доброе утро, – поздоровался я с девушкой.
– Доброе, – тихо ответила она, смотря на меня снизу вверх. – Я слышала о вчерашнем… инциденте. И волновалась о… вас.
– «Тебе», – поправил я.
– А? – девушка приподняла брови.
– «Волновалась о тебе». Я же не какой-нибудь там аристократ, чтобы нам приходилось общаться по всем правилам скучного этикета и в присутствии дуэньи.
Василиса совершенно очаровательно вспыхнула.
– Волновалась о тебе, – тихо произнесла девушка, смущенно опуская взгляд.
– Мне приятно твое беспокойство, – не стал лукавить я. – Но, как видишь, со мной все в порядке. Я подготовлен чуть лучше, чем может показаться на первый взгляд.
Василиса снова подняла на меня глаза потрясающего зеленого цвета, но нашу милую беседу прервали самым бесцеремонным образом.
– Эй, голубки! – рявкнул Разумовский, стоящий на крыльце со скрещенными руками. – Я вас долго ждать буду?
– Идем, – громко ответил я за нас обоих и уже тихо сказал Василисе: – Удачи сегодня.
– Спасибо, – вздохнула девушка.
Едва мы подошли к Разумовскому, тот окинул нас с Корсаковой неприязненным взглядом, затем поискал глазами Новикова, флиртующего с какой-то первокурсницей с факультета международных отношений, и, гаркнув: «Новиков!», развернулся и пошел в здание.
А мы втроем поспешили за ним.
Но, увидев, собственно, куда нас привели, я всерьез засомневался, стоило ли вообще сюда поступать.
Каждому первокурснику выделялась комната, похожая на дурку для особо буйных. Только стены были не мягкие, а выполненные из металла, и в центре стояло кресло. Кресло такое, что я обошел его, ища подключенные провода – уж больно походило на электрический стул. Правда, электрический стул повышенной комфортности, поскольку был обтянут местами потрескавшимся кожзамом.
– Что, уже не так весело? – спросил Разумовский.
– Ну что вы, очень праздничная атмосфера, – усмехнулся я. – Так как проходит процедура?
– Садишься в кресло и ждешь, пока начнут плавиться мозги, – гадко улыбнулся тренер.
– А потом?
– А потом, если очень повезет, идешь отлеживаться.
– А если нет? – приподнял бровь я.
– А если нет – уносят.
– Ясно.
Разумовский собрался уходить, но в дверном проеме обернулся и сказал:
– Я видел запись. Это либо везение, либо долгие годы тренировок. У тебя просто нет столько жизни, парень. А везение рано или поздно заканчивается. Не
