Мёртвые души 10. Меченные - Евгений Аверьянов

Мы стояли почти вплотную. Песок набился под ворот, скрипел между зубами, волосы липли к поту. Он пытался удержать клинок двумя руками, потому что одна уже слушалась хуже. Глаза у него были широко раскрыты — не от страха, а от внутреннего приказа. От той самой штуки, которую я уже слышал в их разговорах:

«Не нам решать».

Он снова попытался сделать то, что должен был сделать: поднять маяк. Уже не маяк — обломок. Привычка. Рефлекс. Как молитва у человека, который никогда не верил, но выучил слова.

Я перехватил его руку.

Сжал.

Сильнее, чем надо. Кость хрустнула. Он взвыл, но звук утонул в песке.

— Тогда не надо было приходить, — сказал я спокойно.

И вогнал клинок под ребро.

Не красиво. Не «геройски». Просто туда, где нет доспеха, где тело мягкое, где жизнь держится на одной тонкой нити.

Он замер.

Глаза на секунду стали пустыми. Как будто его мозг не поверил, что приказ «нельзя проигрывать» не отменяет физику.

— Нам… — выдохнул он и не смог закончить.

Я вытащил клинок.

Он осел на колени, пытаясь удержаться на руках, но песок не держит. Он провалился лицом в землю, как будто пустыня сама закрыла ему рот.

И снова — якорь.

Я почувствовал это отчетливо: его внутренняя стабилизация схлопнулась почти без всплеска. Словно кто-то сверху нажал кнопку «закрыть». Даже не «убить». «Завершить процесс».

Меня передёрнуло.

Я поднял голову.

Трое оставшихся уже не делали вид, что это случайность. Они стояли плотнее. Почти плечом к плечу. Сканирующий держал руки наготове, как будто мог вырвать из воздуха мои следы. Ведущий смотрел в пустоту перед собой, но глаза метались, выдавая мысль: «Сколько нас останется через минуту?»

— Это… не зверь, — сказал один. Голос дрожал, но он пытался держать его ровным.

— Это он, — ответил другой. И в этой фразе было не облегчение и не злость — было почти… подтверждение. Как будто им было легче, когда кошмар получил имя.

Они не кричали. Не паниковали. Но я видел, как их строй подсознательно сжался. Как люди сжимаются возле костра, когда вокруг ночь.

И вот теперь — да.

Теперь они поняли.

Это не пропажа.

Не провал.

Не пустыня.

Это охота.

И они — не охотники.

Я стер песок с губ языком, ощущая привкус железа — не крови. Просто пыли.

— Хорошо, — тихо сказал я. — Теперь начнём по-настоящему.

Трое молчали. И это молчание было самым громким звуком за весь день.

Глава 8

После второго трупа тишина стала другой.

Не пустынной — рабочей. Такой, в которой люди не слушают ветер, а слушают друг друга. В такой тишине даже дыхание превращается в команду.

Трое оставшихся не спорили, не истерили и не делали вид, что «просто потеряли связь». Они перестроились молча — как механизм, который наконец включили в нужный режим.

Плотный треугольник.

Один впереди, двое чуть сзади — так, чтобы прикрывать друг друга. Дистанции — ровные, выверенные. Полтора шага, не больше. Если один падает — второй уже в зоне, чтобы прикрыть. Если один делает рывок — двое его страхуют.

Я стоял чуть в стороне, за зубцом старой стены, и смотрел, как они идут дальше так, будто у них за спиной не трупы, а отметки в отчёте: «потеря двух единиц, режим повышенной осторожности».

И знаешь что? В этом был смысл.

Я не чувствовал в них ненависти. Не чувствовал охотничьего азарта. Они не хотели «убить претендента». Они хотели не облажаться. И чем больше я это понимал, тем больше раздражался.

Потому что это был не выбор. Это была дрессировка.

Передний поднял руку — жест короткий, без слов. Треугольник остановился. Все трое одновременно присели. Руки — наготове. Оружие — не поднято, но доступно в любую секунду.

— Он рядом, — сказал правый. Тот, что сканировал ауры. Голос спокойный, но сухой.

— Не вижу, — ответил левый. — Фон грязный.

— Он и делает, фон грязным, — отрезал передний. И я бы почти улыбнулся, если бы не хотел ему за это дать в зубы.

Они начали «прочёсывание» не как бегущая толпа, а как сеть. Два шага — пауза. Два шага — пауза. Каждая пауза — проверка. Каждая проверка — сверка между собой. Короткие фразы, почти без эмоций:

— Слева чисто.

— Внизу пусто.

— На верхнем слое — «царапина», но старая.

Я медленно выдохнул.

Вот сейчас нападение в лоб было бы глупостью. Не потому, что я не справлюсь с тремя. Справлюсь. Но цена будет другой. Я потрачу больше, чем получу. И я потрачу не энергию — время. А время в этом мире всегда работает против того, кого некому прикрывать.

Я признавал это честно. Внутри без злости, просто как факт: треугольник — это уже не «патруль». Это маленький отряд, который способен дожить до подхода старших.

И я не собирался давать им такой шанс.

Я начал шуметь.

Не в смысле «кричать» — в смысле создавать помехи. Я поднял с песка мелкий камень, прокатил его по плите — сухой скрип. Потом чуть сдвинул поток воздуха — так, чтобы песчинки прошли по поверхности, оставив на секунду ложный «след». Потом дал крошечный импульс на границе портального пятна — не открытие, а как будто кто-то рядом активировал артефакт.

Сделал три разных раздражителя за минуту.

И наблюдал.

Треугольник не метнулся. Не развалился. Они просто перестроили приоритеты. Передний стал чуть жёстче держать центр. Левый поднял голову, перестал смотреть под ноги и начал ловить звук. Правый ускорил скан, но не расширил радиус — наоборот, сузил, чтобы не утонуть в шуме.

— Он нас водит, — сказал левый.

— Пусть водит, — ответил передний. — Не ведись.

Фраза казалась такой простой, что я почти расстроился.

У них были инструкции на всё.

Я сменил тактику. Перестал создавать «общее» и сделал «личное». Оставил на одном участке чуть более свежий след — специально. Потом снял его и перенёс на другую сторону, будто я там прошёл. Сделал ложный скачок фона — на секунду, чтобы показалось «смещение». И тут же погас.

И снова — наблюдал.

Треугольник остановился.

Правый резко повернул голову:

— Смещение было. Рядом.

— Ложное, — сказал передний почти сразу. — Слишком чистое. Он бы не оставил такую «подпись».

Я сжал зубы.

Он был не глупый.

Я поймал себя на мысли, что