Режиссер из 45 III - Сим Симович
— Степан! — укоризненно покачала головой Хильда. — Ты чему ребенка учишь? Драться?
— Я учу его мужчиной быть! Защитником! — Степан потрепал сына по макушке. — Молодец, Ванька. Правильно сделал. Мы своих не бросаем.
Ваня сидел красный, но гордый.
— Он больше не полезет, — буркнул он. — Я ему сказал: еще раз тронешь Машу — я папу позову. А папа у меня танкист.
Все рассмеялись. Владимир смотрел на Ваню — светловолосого, голубоглазого мальчика, который еще недавно был Гансом, боявшимся каждого шороха в Берлине. Теперь это был русский пацан Иван, защищающий свою Машу.
Метаморфоза завершилась. История переписана. И это была самая главная победа Владимира Леманского.
— Алина, — сказал Владимир, когда смех утих. — Пирожки — шедевр. Тебе надо премию давать. Кулинарную Сталинскую.
— Мне твоей премии хватает, — улыбнулась она, подкладывая ему еще один пирожок. — Ешь давай, лауреат. Тебе силы нужны.
* * *
Вечер опустился на Москву синей вуалью. Гости ушли, унося с собой тепло этого дома и пару банок варенья в подарок. Дети, утомленные телевизором, прогулкой и едой, спали без задних ног.
Владимир и Алина вышли на балкон.
Было прохладно, но не холодно. Внизу, во дворе, уже зажглись редкие фонари. Черный «ЗИМ», припаркованный у подъезда, блестел хромированной решеткой, похожий на спящего дракона, охраняющего покой своих хозяев.
Алина поежилась, и Владимир тут же обнял её сзади, укрывая полами своего теплого домашнего кардигана.
Они стояли молча, глядя на город. Москва засыпала. Где-то далеко, на Садовом, шумели машины, но здесь, в переулках Покровки, было тихо. Снег, выпавший утром, искрился под светом луны.
Владимир вдохнул морозный воздух. Он знал то, чего не знала Алина.
Он знал, что сейчас ноябрь 1952 года. Что через четыре месяца, в марте 53-го, умрет Сталин. Что страну начнет трясти. Что Берию арестуют. Что начнется «оттепель», потом «застой».
Мир будет меняться. Будут летать спутники, падать стены, меняться вожди.
Но сейчас, в эту минуту, всё это не имело значения.
Значение имело только тепло её спины, прижатой к его груди. Запах её волос. Спокойное дыхание спящих детей в комнате.
— О чем думаешь? — спросила Алина тихо, накрывая его руки своими ладонями.
— Думаю о том, что мы всё сделали правильно, — ответил он. — Мы не просто выжили. Мы научились жить.
— А что будет завтра?
— Завтра будет понедельник. Я поеду на студию, ты поведешь Юру в сад. Мы будем жить дальше. День за днем.
Алина повернулась к нему в кольце его рук. Подняла лицо. В полумраке её глаза сияли.
— Я люблю тебя, Володя.
— И я тебя, Алина. Больше жизни.
Он поцеловал её. Нежно, спокойно, глубоко. Это был поцелуй людей, которые знают друг о друге всё и принимают это целиком. Поцелуй, в котором было больше дома, чем страсти.
— Пойдем, — шепнула она, отстраняясь. — Холодно. И чайник, наверное, уже остыл.
— Пойдем.
Они вернулись в квартиру, закрыв за собой балконную дверь. Щелкнул шпингалет, отрезая их от большого, холодного, непредсказуемого мира.
Внутри было тепло. Тикали старые настенные часы, отмеряя время их личной эпохи.
Владимир выключил свет в гостиной. Темнота была мягкой, бархатной.
Крепость на Покровке задраила люки. Экипаж спал. И ни один шторм истории не мог пробить эту броню, отлитую из любви, доверия и простого человеческого счастья.
Глава 30
Март 1953 года начался с тишины. Но не той благословенной, уютной тишины, что жила в квартире на Покровке по воскресеньям, а с тишины ватной, тяжелой, предгрозовой. Она висела над Москвой, как свинцовое одеяло. Даже трамваи, казалось, звенели тише, а милиционеры на перекрестках смотрели не на машины, а куда-то в серое, низкое небо.
В квартире Леманских радио не выключали уже трое суток. Черная тарелка репродуктора на кухне стала центром вселенной. Из неё не неслись бравурные марши или сводки о надоях. Оттуда лилась музыка. Шопен, Бетховен, Чайковский. Минорная, тягучая классика, от которой ныло сердце.
Владимир сидел на кухне, обхватив руками чашку с давно остывшим чаем. Он не спал вторую ночь. Альберт, живущий внутри него, включил режим полной мобилизации. Он знал, что происходит. Он помнил эти даты из учебников истории, которые читал в другом тысячелетии.
*«Дыхание Чейн-Стокса…»*
Эти слова из медицинского бюллетеня, переданного утром 4 марта, для всей страны звучали как загадочная медицинская абракадабра, пугающая своей непонятностью. Но для Владимира это был сигнал таймера. Обратный отсчет пошел на часы.
— Володя, — Алина вошла на кухню, кутаясь в шаль. Её лицо было бледным, глаза тревожными. — Что это значит? «Тяжелое состояние»… Он… он может умереть?
Она задала этот вопрос шепотом, словно сама мысль о смерти Бога была кощунством, за которое могут покарать даже стены.
Владимир поднял на неё усталые глаза.
— Все люди смертны, Алина. Даже вожди.
— А что будет потом? — она села напротив, сжав его руку. — Если его не станет… Американцы нападут? Война начнется? Как мы без него?
В её голосе звучал тот искренний, детский страх, которым была пропитана вся страна. Люди не представляли жизни без Сталина. Он был как солнце — иногда жестокое, сжигающее, но неизменное. Если солнце погаснет — наступит вечная тьма.
— Никто не нападет, — твердо сказал Владимир. — Мир устоит. Просто… просто зима кончится. Начнется ледоход. А ледоход — это опасно. Льдины трещат, крошатся. Главное — не попасть в полынью.
В дверь позвонили. Резко, длинно.
Алина вздрогнула.
— Это Степан, — успокоил её Владимир. — Я велел ему прийти.
Степан вошел в квартиру сам не свой. Он был взбудоражен, глаза горели лихорадочным блеском.
— Володя! — с порога начал он, даже не раздеваясь. — На студии аврал! Всех операторов вызывают! Говорят, готовиться к съемке Прощания. Хроника века! Я должен быть там! Я
