Режиссер из 45 III - Сим Симович

— Как это — нет?

— По весенней Москве. Она существует только две недели в году. Потом начнется пыль, жара, суета. А сейчас это не город, а декорация к самому романтичному фильму.

Они поехали в сторону центра. Москва 1952 года была просторной. Проспекты, расширенные в тридцатые, казались взлетными полосами. Машин было мало — редкие «Победы», грузовики, троллейбусы. «ЗИМ» плыл в потоке как король, и милиционеры на перекрестках отдавали честь, думая, что едет какой-нибудь министр.

Владимир вел машину одной рукой, второй накрыв ладонь Али, лежащую на сиденье рядом.

— Знаешь, — сказал он, глядя на проплывающие мимо огни Садового кольца. — Я иногда думаю, что эта машина — машина времени. Здесь тихо, мягко, играет музыка. А за стеклом — другая эпоха.

— Какая?

— Наша. Личная. Эпоха Леманских.

Они свернули на набережную. Кремль горел рубиновыми звездами, отражаясь в темной воде Москвы-реки. Стены казались не грозными, а сказочными, пряничными.

— Остановись здесь, — попросила Аля.

Владимир припарковал машину у самого парапета, недалеко от Большого Каменного моста. Они вышли.

Вечерний воздух был прохладным, но влажным и сладким от речной свежести. Они облокотились на гранитные перила.

— Смотри, — Аля показала на реку. — Речной трамвайчик.

По воде шел кораблик, сверкая огнями, с палубы доносилась музыка баяна и смех.

— Красиво, — кивнул Владимир. — Аля, ты помнишь, как мы познакомились?

— Конечно. В библиотеке. Ты искал подшивку журналов за тридцать седьмой год. У тебя были такие глаза… потерянные. Как у щенка, которого выгнали на мороз.

Владимир усмехнулся. Тогда, только «попав» в это время, он действительно был в панике, пытаясь понять, где он и как выжить.

— Я не журналы искал, Аль. Я искал якорь. И нашел тебя.

Он обнял её за плечи, притянул к себе. Аля положила голову ему на грудь, слушая, как бьется его сердце.

— Ты тогда показался мне сумасшедшим, — призналась она. — Странные слова, странная одежда. Ты говорил о вещах, которых никто не знал. Но я почему-то сразу поверила. Не голове, а… вот здесь. — Она приложила руку к сердцу.

— Женская интуиция страшнее атомной бомбы, — прошептал он ей в макушку. — Она видит сквозь время.

* * *

Они поехали дальше, к Ленинским горам (тогда они еще так назывались, хотя в народе уже приживалось «Воробьевы»).

«ЗИМ» тяжело, но уверенно взобрался на смотровую площадку. Здесь было ветрено и пусто.

Перед ними лежала вся Москва. Океан огней, расчерченный темными лентами реки и парков. А за спиной возвышалась громада Главного здания МГУ. Стройка была почти завершена. Шпиль уже увенчивал звезду, леса снимали, и здание, подсвеченное прожекторами, выглядело как храм науки, взлетающий в небо.

Владимир заглушил мотор. Стало очень тихо, только ветер свистел в проводах.

Они вышли и сели на капот машины — еще теплый. Аля поежилась, и Владимир тут же снял свой пиджак, накинув ей на плечи.

— Гиганты, — сказала Аля, глядя на высотку. — Мы строим дворцы для студентов. Это правильно, Володя?

— Правильно. В этом есть величие. Люди должны тянуться вверх.

Владимир посмотрел на город. Альберт в нем знал, как изменится эта панорама. Появятся новые районы, Останкинская башня, Сити. Но этот вид — сталинская Москва на пике своей имперской мощи — был уникален.

— Почитай мне, — вдруг попросила Аля.

— Что?

— Стихи. Ты давно не читал. Помнишь, в Крыму, в гроте? Я хочу еще.

Владимир задумался. Какое стихотворение подойдет этому моменту? Этому ветру, этой женщине, этой хрупкой точке покоя между прошлым и будущим?

Он не стал читать классику. Он выбрал то, что еще не было написано. То, что напишет Арсений Тарковский через десять лет. Но для Али это будет просто стих её мужа.

Он взял её руку, поцеловал холодные пальцы и начал тихо, почти речитативом:

*Свиданий наших каждое мгновенье*

*Мы праздновали, как богоявленье,*

*Одни на целом свете. Ты была*

*Смелей и легче птичьего крыла,*

*По лестнице, как головокруженье,*

*Через ступень сбегала и вела*

*Сквозь влажную сирень в свои владенья*

*С той стороны зеркального стекла…*

Аля слушала, затаив дыхание. Слова падали в ночную тишину, как капли дождя.

*Когда настала ночь, была мне милость*

*Дарована, алтарные врата*

*Отворены, и в темноте светилась*

*И медленно клонилась нагота,*

*И просыпаясь: «Будь благословенна!» —*

*Я говорил и знал, что дерзновенно*

*Мое благословенье…*

Владимир замолчал. Он смотрел в глаза Али, в которых отражались огни города.

— Это про нас, — прошептала она. — «С той стороны зеркального стекла»… Это про тебя, Володя. Ты пришел с той стороны. Из зазеркалья.

— Я разбил стекло, Аля. Чтобы быть с тобой.

— *«И знал, что дерзновенно мое благословенье»*… — повторила она строчку. — Красиво. И страшно. Как будто прощание.

— Нет. Это не прощание. Это о том, что каждый миг — чудо. Вот мы сейчас сидим на капоте машины, ветер дует, Москва светится. Этого момента больше никогда не будет. Он уникален. И он наш.

Аля потянулась к нему и поцеловала. Долго, нежно, с привкусом ветра.

— Я люблю тебя, пришелец, — сказала она. — Даже если ты выдумал себя. Ты самый настоящий из всех, кого я знаю.

* * *

Обратно в центр они ехали медленно, растягивая удовольствие.

— Хочешь мороженого? — спросил Владимир, когда они проезжали по улице Горького.

— Хочу! Пломбир в вафельном стаканчике.

Он остановил машину у ночного лотка. Купил два стаканчика у сонной продавщицы в белом халате.

Они шли по Тверскому бульвару, держась за руки, как школьники. Лизали холодное, сладкое мороженое, и Владимир слизывал капли с пальцев Али, заставляя её смеяться.

Вокруг гуляли пары. Студенты, военные с девушками, пожилые интеллигенты с собачками. Москва жила своей мирной, вечерней жизнью. Никто не знал, что Владимир Леманский — лауреат и создатель «Врат Царьграда». Для прохожих они были просто красивой парой: высокий мужчина в дорогом костюме и изящная женщина в вишневом платье.

У памятника Тимирязеву они остановились.

— Володя, — Аля стала серьезной. — Я