Режиссер из 45г II - Сим Симович

В какой-то момент Владимир дотянулся до лампы и окончательно погасил её. Тьма мгновенно заполнила палатку, но она не была пустой. Она была наэлектризованной, живой, наполненной звуками их дыхания и шепотом. Теперь они ориентировались только на чувства.

— Володя… — выдохнула она, когда его губы коснулись её шеи. — Я твоя. Вся. До последнего вздоха.

— Ты — это я, Аля, — отозвался он, накрывая её своим телом.

Их страсть была похожа на шторм, который они сами же и вызвали. Это была та самая «физиология духа», о которой Владимир мечтал в кино, но здесь она была абсолютной реальностью. Без прикрас, без декораций — только двое людей, принадлежащих друг другу. В этом не было места стыду или неловкости; была только честность тел, которые говорили друг с другом на языке, более древнем, чем сама Русь.

Они занимались любовью жадно и нежно одновременно. Владимир чувствовал её ритм, её ответные движения, её тихие стоны, которые тонули в мягком брезенте палатки. В какой-то момент ему показалось, что стены палатки исчезли, и над ними распахнулось всё бесконечное небо сорок шестого года со всеми его звездами и надеждами.

Когда пик страсти прошел, уступив место блаженной, звенящей пустоте, они долго лежали, тесно прижавшись друг к другу под тяжелым одеялом. Воздух в палатке стал влажным и сладким. Владимир слышал, как постепенно выравнивается её сердцебиение, как её дыхание становится мерным и спокойным.

Он лежал на спине, а Аля устроилась у него на груди, рисуя пальцем невидимые узоры на его коже.

— Спишь? — прошептала она.

— Нет. Я боюсь пропустить это чувство. Кажется, если я сейчас закрою глаза, я потеряю ту ниточку, которая держит меня здесь.

Аля приподнялась на локте, глядя на него в слабом лунном свете, пробивающемся сквозь щель в пологе. Её лицо было безмятежным и счастливым.

— Ты не потеряешь, — она поцеловала его в лоб. — Я буду держать тебя. Даже если небо упадет на землю, я не отпущу.

Они снова начали целоваться — теперь медленно, тягуче, смакуя каждую секунду этой ночи. Это было время тихих признаний и простых слов, которые в темноте весили пуд. Они говорили о доме на Покровке, о том, как купят настоящий граммофон, о том, что после съемок обязательно поедут к морю — туда, где нет сосен и дегтя, а есть только синяя соль и ветер.

Владимир рассказывал ей сказки — а Аля слушала, смеясь и не веря, и в этом смехе было столько жизни, что Владимир понимал: его «настоящее» теперь только здесь. В этом лесу, в этой палатке, с этой женщиной.

Ближе к рассвету, когда воздух стал совсем холодным и пронзительным, они уснули, сплетясь руками и ногами. Это был сон победителей. Они отвоевали эту ночь у истории, у Комитета, у самой судьбы.

Проснулись они от того, что Степан где-то вдалеке начал прогревать мотор «ЗИСа». Утренний свет, серый и холодный, уже просачивался сквозь брезент.

Владимир открыл глаза и первым делом увидел Алю. Она еще спала, разметав волосы по подушке. На её губах застыла слабая улыбка. Он не стал её будить. Он просто лежал и смотрел на неё, чувствуя в себе такую силу, которой хватило бы на то, чтобы действительно собрать все земли Руси.

Эта ночь изменила его. Теперь он знал, за что борется его князь Юрий на стенах Рязани. Не за идею, не за территорию. А за то, чтобы у каждого в этом мире была такая ночь. За то, чтобы двое могли принадлежать друг другу, не боясь завтрашнего дня.

Аля открыла глаза и сразу нашла его взгляд.

— Доброе утро, режиссер, — прошептала она, потягиваясь.

— Доброе утро, мой единственный художник, — ответил он, притягивая её для последнего утреннего поцелуя.

Они начали одеваться — быстро, весело перекидываясь фразами о предстоящем дне. Романтика ночи плавно перетекала в рабочий ритм, но в их глазах всё еще горел тот самый огонь, который они разожгли в темноте.

Когда Владимир вышел из палатки, он увидел Рогова, который уже стоял у костра с кружкой чая. Консультант посмотрел на Леманского, потом на вышедшую следом Алю, и понимающе кивнул.

— С добрым утром, Владимир Игоревич. Вид у вас… победный. Готовы сегодня жечь посады?

— Готов, Игорь Савельевич, — улыбнулся Владимир, вдыхая свежий утренний воздух. — Сегодня мы снимем самый честный пожар в истории кино.

Он чувствовал себя абсолютно счастливым. Ночь закончилась, но она осталась внутри него стальным стержнем. Он знал: пока за его спиной стоит эта маленькая брезентовая крепость и эта женщина, он снимет великое кино. Потому что величие рождается из любви, а её у него теперь было на целую вечность.

Глава 20

Сумерки в этот вечер сгущались над «Рязанью» не синие и мирные, а тревожные, с медным отливом. Воздух в лагере был наэлектризован до предела. Это чувствовали все: и массовка в триста человек, переминающаяся с ноги на ногу в тяжелых тулупах, и пиротехники, нервно проверяющие запалы, и даже лошади, которые пряли ушами и всхрапывали, чуя запах керосина, которым были пропитаны стратегические участки декораций.

Владимир Леманский стоял на специально возведенной операторской вышке, возвышающейся над обреченным городом. Ветер шевелил полы его куртки, но сам он был неподвижен, как изваяние. Внутри него всё еще жило эхо прошедшей ночи — тепло Алиных рук, её шепот, ощущение абсолютного единения. Но теперь это тепло переплавилось в холодную, звенящую сталь решимости. Он чувствовал себя не просто режиссером. Стоя над этим деревянным миром, который он сам породил и который сейчас собирался уничтожить, он ощущал пугающее, почти божественное всемогущество. Он был демиургом, готовым обрушить гнев на свое творение ради высшей правды искусства.

Рядом с ним Ковалёв протирал объектив основной камеры, и руки старого фронтового оператора едва заметно подрагивали.

— Володя, — хрипло сказал он, глядя вниз, на темнеющие срубы. — Жалко-то как. Красота ведь.

— Жалость оставим для мелодрам, Ильич, — голос Владимира был спокоен и тверд. — Сегодня нам нужна трагедия. Нам нужно, чтобы зрителю стало жарко в кинозале.

Он взял мегафон. Его голос, усиленный техникой, раскатился над полигоном, заглушая шум ветра.

— Внимание всей группе! Пиротехники — готовность номер один. Массовка — по местам согласно схеме «Паника». Помните: вы бежите не от огня, вы бежите от конца света. Арсеньев — на исходную у воеводской избы.

Внизу началась суета. Сотни людей занимали свои позиции. Это было похоже на расстановку фигур на гигантской шахматной