Бабник: Назад в СССР - Роман Фабров
— Так что прости, Лёш, но сейчас никак, — виновато насупилась она, откидывая с глаз вечно лезущую чёлку.
— Ой, Лен, да не парься ты так. Я всё понимаю. Можем просто быть друзьями, как раньше. И мне, и тебе так удобнее будет, правильно ведь? — с облегчением выпалил я.
— Ох, Леха, какой же ты умный! — чирикнула она.
— Всё, я побежала. Спокойной ночи, — и чмокнула меня на прощание в щёку.
А я остался стоять в одиночестве, чувствуя себя полным идиотом, держа ладонь на только что поцелованной щеке.
Ну и что это было? Сама сказала «никак», сама же поцеловала. Чёрт их разберёт, что у них в этих ветренных девичьих головках творится. Они, кажется, и сами не понимают, чего хотят. То отталкивают, то притягивают, то «не трогай», то «обними». Я вздохнул, сунул руки в карманы и побрёл к скамейке у подъезда.
На улице уже окончательно стемнело. Фонарь над лавкой светил тусклым желтоватым светом, словно уставший от такой жизни, а вокруг него кружили ночные мотыльки и прочие кусачие гады. Я сел, закинул ногу на ногу и уставился в одну точку.
Думать не было ни сил, ни желания, но мысли штурмовали сознание, назойливые и неотвратимые. Перед глазами упорно стояла Ленка. Её глаза — бездонные омуты, в которых, казалось, растворился весь мир. Эта вечно выбивающаяся чёлка, которую она так смешно поправляла. Призрачное тепло от поцелуя, всё еще тлеющее на щеке. И её бессмысленное, «никак». Что со мной не так? Я же почти взрослый мужик, а веду себя как сопливый пацан, которому сносит башню из-за какой-то малолетки!
— Лёшка! Привет! — где-то рядом раздался такой знакомый голос.
Я поднял голову. По дорожке к подъезду неторопливо вышагивал Мишка, а рядом с ним — его мама, тётя Наташа, с авоськой, в которой что-то покачивалось в картонной коробке.
— Здрасьте, — негромко поздоровался я с мамашей своего приятеля, неловко привставая со скамейки.
— А мы тут к знакомым заходили, — понизив голос, сообщила Мишкина мать, хотя вокруг не было ни души. — Хорошие люди, нужные. Из-за границы вон туфли привезли. Финские. Настоящие!
— Узнай у Полины, может, вам тоже такие туфли подойдут? Для отца или тебе на осень? Размеры пока ещё есть! — тихо добавила женщина.
Она многозначительно кивнула на Мишку, и я только сейчас заметил, что тот стоит как-то неестественно — выпятив одну ногу вперёд и хвастаясь своей обновкой.
— Чё, Лёх, нравятся? — выпалил Мишка и принялся крутить передо мной ногой, демонстрируя свою новую обувку со всех сторон.
Я посмотрел. Туфли как туфли. Чёрные, блестящие, с тупыми носами. На вид — крепкие, кожаные. Но главное было не в этом. Главное было в том, как Мишка любовался на, по моему скромному мнению, ничем не примечательную обувь. Словно на какое-то сокровище!
— Ну как тебе? — спросил он с таким видом, будто я должен был немедленно упасть в обморок от восхищения. — Настоящая Финляндия! — гордо добавил он и наконец прекратил дёргать своими окорочками передо мной.
— Классные, — согласился я. И это было правдой. В СССР такие туфли просто так не купишь. Нужны знакомства и связи, да и стоили они, скорее всего, дороже, чем те, что продавали в «Детском мире». Мишка довольно улыбнулся, ещё раз глянул вниз и только потом заметил, что я сижу на лавке один, в темноте, и явно не собираюсь домой.
— А ты чего тут один скучаешь? — спросил он, отвлекшись от самолюбования. — Ленку проводил?
— Проводил, — коротко бросил я.
Мишка хитро прищурился и хотел было что-то ещё сказать, но тётя Наташа уже тянула его за рукав:
— Пошли, Миша, отец ждёт, туфли мерить будет, — строгим голосом проворчала она.
— Ладно, Лёх, пока! — крикнул Мишка на ходу, оглядываясь. — Завтра расскажешь!
И они пошли дальше к своему подъезду. А я остался сидеть на лавке, смотреть на тусклый фонарь.
Я откинулся на спинку скамейки, запрокинул голову к небу и попытался снова поймать ту нить, на которой прервали мои размышления. Но не успел. Услышал рядом шаги, но не придал им значения. Ну идут люди, подумаешь. Вон из соседнего подъезда какая-то бабка вышла и принялась снимать во дворе бельё с верёвок. Я даже не повернул головы.
И тут кто-то сел рядом.
Это был тот. Тот самый. Из троицы, что подловили меня в первый же день после пионерлагеря. Именно он тогда засадил кирпичом мне по башке.
Однако сидел он молча. Уставился куда-то вперёд и не произнёс ни слова, пока я его сам не спросил.
— Чего тебе? — с раздражением выпалил я, потому что уже второй раз меня отвлекают от раздумий.
— Ты это… Гаранин, — наконец выдавил он, по-прежнему не глядя на меня. Голос его звучал как-то… непривычно. Не нагло и не зло, а словно бы осторожно, даже робко.
Я помалкивал, слушая внимательно, что скажет ещё до конца не наказанный мной гопник.
— Спасибо тебе, — продолжил он, всё так же отводя взгляд в сторону. — Что в ментовку заявление не накатал на нас.— Уважаю, — шмыгнув носом, добавил он.
Я лишь равнодушно пожал плечами. Чего уж там, я и не собирался этого делать. Вот мне оно надо? Да и западло было стучать ментам как в это время, так и в моём будущем. Гопник потёр ладонью кулак и продолжил.
— Нас бы троих сразу из шараги выперли, зуб даю, — добавил он, наконец повернувшись ко мне. — И пришлось бы устраиваться на завод. Батя бы с меня точно три шкуры спустил. Он у меня знаешь какой? Если что не по его — так всыплет ремня, что неделю на заднице сидеть не сможешь.
Я слушал его слова, не зная, как реагировать. Вроде бы извиняется, вроде бы благодарит. Впрочем, я не пацифист какой-то, и тот кирпич я точно не забыл. Но сейчас был не подходящий момент, чтобы снова начинать драку, да и, честно говоря, было откровенно лень.
— Да
