Кавказский рубеж - Михаил Дорин
Впереди показалась полоса аэродрома Бомбора. Сверху он казался островком спокойствия. Но сейчас, глядя на стоянку, где утром мы в последний раз били по рукам с Гоги, я чувствовал только пустоту.
Зарулив на стоянку, я увидел, как к нам уже неслись «УАЗики» и санитарные «буханки». А в это время на той самой стоянке, где стоял вертолёт Георгия, тот самый техник молча ходил по бетонке, убирая маленькие камушки.
— Открывай, Серёга, — сказал я, когда несущий винт остановился.
Когда мы вышли на бетонку, вокруг суетились врачи, двигатели вертолёта в это время остывали. Я повернулся, чтобы найти Беслана Аркаева.
С ним только что разговаривал один из помощников Шестакова и что-то сказал ему сделать. Беслан отмахнулся и ушёл в мою сторону.
Мой «африканский» однополчанин шёл, смотря себе под ноги. Естественно, что сейчас ему было не до разговоров о каких-то делах и задачах.
— Рапорт сказали писать. Мол, как всё было. Уже со штаба звонили, — выдохнул Беслан.
Я кивнул и осмотрел стоянку. Техники были в растерянности. Никак у них не шла послеполётная работа.
— Ладно. Вечером помянем. Когда построение проведёшь, — сказал я, подбодрил Беслана и пошёл в сторону КДП.
— Какое построение? Я проведу? — растерянно сказал Аркаев.
Я тут же остановился и повернулся к Беслану. Вид у него и правда был растерянный.
— Конечно. Надо почтить память всей эскадрильей. Командир погиб и ещё один ваш товарищ.
Беслан растерялся, его глаза забегали.
— Товарищ подполковник, кхм… Саныч… — продолжил Беслан.
— Что такое, дружище?
— Я не могу, Саныч. Язык к гортани прилип. Кто я такой? Капитан всего лишь. Гоги для них отец был. А я так, сбоку припёку. Ты старше. Ты подполковник, боевой офицер. Личность! Тебя послушают. Выйди ты, скажи слово. А я рядом постою.
Я медленно выдохнул, а потом повернулся к Беслану и положил тяжёлую руку ему на плечо. Заместитель командира эскадрильи дрогнул, но не отстранился.
— Послушай меня. И слушай внимательно, повторять не буду.
Я говорил тихо, но жёстко, вбивая каждое слово как гвоздь:
— Погоны тут ни при чём. И опыт ни при чём. Сейчас не звания решают, а то, за кем люди пойдут.
— Так за тобой и пойдут! — вскинулся Беслан.
— Нет, — отрезал я. — Я здесь прикомандированный. Гость. Сегодня я здесь, а завтра приказ придёт, и улечу к себе в полк. А вашей эскадрилье завтра снова в небо подниматься, под пули. Им нужен не дядя-подполковник со стороны. Им нужен командир.
Беслан молчал, глядя мне в переносицу.
— Командир погиб. Страшно, больно. Но если сейчас они должны видеть силу и уверенность. Даже если у тебя коленки дрожат и выть хочется. Ты не имеешь права это показать.
Я поправил ему воротник куртки, который сбился на сторону.
— Ты теперь за Гоги. Ты теперь им и отец, и мать, и господь Бог в воздухе. Они должны посмотреть на тебя и понять — за этим капитаном мы хоть в огонь, хоть в пекло, хоть к чёрту в зубы, но пойдём. И вернёмся.
— А если я не справлюсь? — тихо спросил он.
— Справишься. И вообще, вытри сопли. Расправь плечи. Вдохни глубже. И иди к своим людям.
Беслан постоял секунду, глядя в пустоту. Потом глубоко и судорожно вздохнул. Его спина выпрямилась, подбородок поднялся.
— Спасибо, Саныч, — бросил он не оборачиваясь.
Сначала неуверенно, а потом всё твёрже и твёрже, Аркаев ушёл к своим подчинённым, чеканя шаг по бетонке.
Вечером Беслан и построение провёл, и задачи на новый день поставил. Так и притрётся к своей новой роли.
Я же вечером пошёл к зданию штаба, пытаясь ещё переварить произошедшее. На двери кабинета Гоги была ещё его табличка. Здесь же я и нашёл Аркаева, а с ним и Гаранина с Шестаковым.
— Проходите, Сан Саныч, — пригласил меня генерал.
Окно в кабинете были занавешено плотной шторой. За центральным столом Шестаков, а Гаранин стоял недалеко от работающего телевизора. Никакой формы и никаких погон на них не было. Одеты оба в обычные песочные лётные комбинезоны, только новенькие, без масляных пятен.
Я посмотрел на стол. По центру стояла пепельница, полная окурков, и початая бутылка «Столичной».
Шестаков закурил очередную сигарету, и выпустил дым в потолок
В это время появилась студия программы «Время». Нарядная дикторша, улыбаясь, зачитывала текст.
— Важный шаг в укреплении добрососедских отношений между суверенными республиками. Сегодня в Тбилиси подписан акт об окончании передачи имущества 10-й гвардейской мотострелковой дивизии Закавказского военного округа в ведение Министерства обороны Грузии. Данное решение принято президентом Советского Союза Русовым в строгом соответствии с договором между СССР и Республикой Грузия…
Картинка сменилась. Показывали колонну танков Т-72, БМП-2, гаубицы и грузовики «Урал». Всё это двигалось по пыльной дороге, а на броне сидели довольные грузинские гвардейцы, размахивая флагами.
— Этот жест доброй воли призван помочь молодой грузинской демократии в обеспечении правопорядка и защите конституционного строя. Также, сегодня президент Грузии Шеварнадзе прокомментировал новости о занятии Гагры абхазскими сепаратистами. По его словам, этот город был и остаётся западными воротами Грузии. Эдуард Шеварнадзе пообещал, что город скоро будет возвращён…
Я смотрел на экран и не верил своим глазам и ушам. В такой момент, наше руководство продолжает передавать вооружение.
— Дивизия. Танки и артиллерия. А ещё склады боеприпасов в Ахалцихе, — добавил Шестаков, стряхивая пепел.
Я перевёл взгляд на него. Во мне закипала ярость, но у меня получалось сдерживать себя.
— Вы же это знали, товарищ генерал, — тихо сказал я.
Гаранин подошёл к телевизору и выключил звук. Аркаев пока что сидел молча, но и он ждал развязки нашего разговора.
— Так ведь? Знали? — уточнил я.
— Это политика, Сан Саныч. Стране нужны кредиты. Президенту Русову нужна поддержка Запада. А Запад требует поддержать «территориальную целостность» Грузии. Мы отдали им дивизию, чтобы нас пустили в «цивилизованный мир». А то что этой дивизией будут утюжить Ткуарчал и Сухум… В Москве это называют «издержками переходного периода», — устало ответил Сергей Викторович.
Он налил себе ещё полстакана и быстро опрокинул.
— Мы помогаем абхазам порой вопреки приказам из Москвы на свой страх и риск. А в столице свои дела. Левая рука душит, правая кормит.
Он кивнул на экран, где президент Русов пожимал руку какому-то западному дипломату. Гаранин покачал головой и повернулся ко мне. Лицо его было серым и уставшим.
— Отдыхайте, Сан Саныч. И вы, Беслан. Завтра будет новый день.
Я направился к двери и пропустил вперёд Беслана. Однако я остановился перед выходом и обернулся.
— У вас есть дети? — спросил я и посмотрел поочерёдно на Гаранина и Шестакова.
— Да,
