Центровой - Дмитрий Шимохин

— Слышу. Явлю, — кивнул я.

Директор отложил перо. Он все еще выглядел разбитым и сомневающимся. Я сунул руку во внутренний карман, достав три синие пятирублевые ассигнации.

— Вот, Владимир Феофилактович. — Я положил пятнадцать рублей прямо поверх его гроссбухов. — Чуть не забыл. Это на хозяйство. В помощь, так сказать. Даше я сегодня отдельно семь целковых дал на закупку еды, так что кухня на днях пустовать не будет.

— Благодарю вас… Арсений, — тихо, не поднимая глаз, произнес директор.

Я лишь скупо кивнул, как равный равному.

И уже взялся за холодную медную ручку двери, но на секунду обернулся.

— И еще одно, Владимир Феофилактович. — Мой голос прозвучал тихо, но веско. — Пусть наш разговор о билете пока останется сугубо между нами. Ипатычу и остальным знать об этом ни к чему. Меньше знают — крепче спят.

Директор приюта, чья рука как раз рефлекторно поглаживала внутренний карман сюртука, где теперь грели сердце пятнадцать рублей, солидно кивнул.

Выйдя из кабинета, я вышел из приюта и, обойдя, нырнул в переулок, в дверь черного хода. Которая была просто прикрыта. Сверху, из-под самой крыши, доносился гул голосов, возни, и тянуло теплом.

Я отворил тяжелый люк и невольно замер на полпути, с удовлетворением оглядывая наши владения.

Васян не подвел — глина от артельных печников оказалась выше всяких похвал. Мелкая, чистая, как пудра. Прямо посреди чердака в старом деревянном корыте Кот и Спица деловито замешивали ее с водой до состояния густой, вязкой сметаны.

Остальные, вооружившись деревянными лопатками и просто голыми руками, густо обмазывали стыки железных труб, загнанных в старые кирпичные дымоходы, и тщательно забивали глиной малейшие щели в обрешетке.

Но главное — печи. Массивные чугунные агрегаты уже были установлены и жарко растоплены: пузатая ирландка с затейливым литьем и плоская железная плитка. Огонь внутри гудел, пожирая дрова, и толстый металл щедро отдавал жар.

Впервые за все время нашего существования на этом чердаке было по-настоящему тепло и сухо. Наше пристанище на глазах превращалось в дом.

— Сень, принимай работу! — Васян, перемазанный рыжей глиной по самые брови, довольно осклабился, вытирая руки о штаны. — Тяга — во! Гудит, как паровоз на Николаевском! Ни дыминки внутрь не идет.

— Молодцы, орлы, — искренне похвалил я, проходя к теплу и грея озябшие руки над раскаленной чугунной крышкой. — Теперь хоть жить можно по-человечески.

Но расслабляться было рано. В тепле чердака мой мозг снова переключился на сукно!

Оставлять такой дорогой товар внизу, в сыром сарае, без пригляда было чистым безумием.

— Так, — скомандовал я, хлопнув в ладоши. — Васян, Кот, берите еще двоих покрепче из приюта. В сарае рулоны с сукном, тащите их сюда.

Парни, кряхтя, нехотя оторвались от теплой печки и потянулись к лестнице.

Через десять минут на чердаке раздался глухой стук. Тяжелые фабричные поставы, обернутые плотной рогожей, легли на доски.

— Ух, тяжеленные, заразы… — выдохнул Кот, утирая пот со лба.

Я похлопал по плотному, дорогому рулону.

— Пусть пока здесь полежит. Жрать оно не просит. В тепле и сухости ему ничего не сделается. Может, найдем покупателя повыгоднее, посговорчивее. А может… — я задумчиво прищурился, прикидывая в уме варианты, — может, и сами в дело пустим. Посмотрим.

Парни продолжили таскать, и за час приволокли все. А после с удовольствием развалились на чердаке.

Оглядевшись, я понял, что надо позаботиться хотя бы о матрасах, но это уже потом.

Мирная, почти домашняя картина. Дав парням перевести дух, я поднялся на ноги, вставая возле гудящей печки.

— Так, гвардия, отставить спячку! — Мой голос резко разрезал уютный треск дров, заставив парней вздрогнуть.

— Васян, Кот, Упырь, Спица, Шмыга, мы ночью едем на кладбище. Будем устраивать стрельбы.

— Опять не выспимся, — проворчал Кот.

— Ты сегодня отоспался на месяц вперед, — хмыкнул я. Доставайте наши новые игрушки, посмотрим чего они стоят. Мешочки с рассортированными патронами. Каждому стволу — свой калибр.

Васян довольно крякнул и полез к схрону.

— Теперь по инвентарю. — Я повернулся к Коту, который уже натягивал сапоги. — Готовьте телегу. Стволы и патроны заверните в толстую рогожу и спрячьте под сено, чтобы ни одна железка по пути не звякнула. Если легавые или патруль остановят — мы просто везем мусор на свалку.

— Сделаем, Сень. — Кот шмыгнул носом.

— Дальше. Найди две, а лучше три керосиновые лампы с хорошими фитилями. Масла залейте под завязку. На кладбище ночью хоть глаз выколи, нам нужно будет рубеж освещать, чтобы друг друга не перестрелять сослепу.

— А во что палить? — басом подал голос Васян, спускаясь с тяжелым, глухо позвякивающим узлом. — По крестам, что ль? Там каменных ангелов полно, разлетаются, поди, красиво…

Я шагнул к гиганту и посмотрел на него так тяжело, что он осекся.

— Запомните раз и навсегда, — чеканя каждое слово, произнес я. — Стрелять по могильным крестам, портить чужие памятники или топтать могилы мы не будем. Это не по-людски. Мы туда тренироваться едем, а не мертвых поганить. Увижу, что кто-то ствол на крест навел, всю морду разукрашу!

Парни притихли, осознав, что я не шучу.

— Кот. — Я снова перевел взгляд на нашего шустрого порученца. — Собери по двору мусор. Поставим на пустыре у ограды, по ним и будем пристреливаться. Все ясно?

Я же задумался, что перед стрельбой надо будет разъяснительную работу провести доходчиво и понятно…

Интерлюдия

В трактире «Садко», что жался к самым рядам Апраксина двора, стояла густая, тяжелая духота. Пахло кислой капустой, немытыми полами и крепким табаком. За столами шумели лавочники, маклаки и торгаши всех мастей пили обжигающий чай вприкуску с сахаром, глушили дешевую водку, заключали сделки. Но как только скрипела входная дверь, многие замолкали и косились на вошедшего, проверяя — не полиция ли?

Околоточный надзиратель Никифор Антипыч, стряхивая с шинели петербургскую морось, уверенно шагнул в прокуренный зал.

Он сразу приметил нужного человека. За угловым столом, раскинув локти, восседал полноправный хозяин местного околотка — Егор Игнатьевич. Это был мужчина тучный, сильно плешивый, с тщательно зачесанными на лысину сальными прядями. Физиономия его, багровая от хронической любви к горячительному и сытной пище, лоснилась в свете ламп. Перед ним пыхтел пузатый самовар, а сам он с громким сербаньем