Афоня. Старая гвардия - Валерий Александрович Гуров
Но через секунду ориентиры появились. Вверху, далеко, как будто за сотню метров, дрожал бледный, почти призрачный круг света…
А вместе с этим пониманием пришло и другое — мерзкое, обжигающее: кислород у меня в лёгких явно на донышке. На принятие решения остались секунды — не минуты. Если не всплыву сразу, то уйду на дно, как ненужный ржавый якорь.
Смешно было бы — прожить семь десятков лет, пережить тех, кто должен был меня пережить, и в итоге сдохнуть тихо и глупо, задохнувшись в морской пучине.
Ну уж дудки.
Я нашёл ногами дно. Холодное, мягкое… бр-р-р. Уперся пятками и отолкнулся вверх изо всей силы. Рёбра свело, глаза защипало, уши заломило давлением, но я рванулся, как только мог.
Темень вокруг пожирала, свет сверху пусть едва заметно, но все же приближался. Каждый гребок давался так, будто я выжимал остатки сил из тела, давно привыкшего экономить и работать строго по необходимости.
В груди уже жгло. Лёгкие внутри буквально скукожились, пытаясь выжать хоть одну последнюю молекулу кислорода. Перед глазами поплыли белые искры, похожие на хлопья снега.
Не-е-ет. Не дождётесь…
Пальцы немели, руки наливались свинцом, в ногах расползалась ватная слабость. Всё во мне хотело остановиться, отпустить, позволить телу провалиться вниз — и пускай море делает своё. Но внутренняя злая привычка жить, та самая, что не раз выручала меня в куда более грязных передрягах, не дала сдаться.
Я рванул к свету, борясь с темнотой, с собственным телом, с собственными мыслями о нём как о старом, никчемном. А вот сейчас, выходит, всё ещё цеплялся за жизнь когтями.
И когда в груди уже что-то оборвалось, а зрение сузилось до едва заметной полоски блеска… вода вдруг раздвинулась над головой. Ледяной воздух ударил в лицо. Я вырвался наружу.
Первый вдох был не вдохом — рыком. Как будто меня тащили к мёртвым, а я отбрыкался и вернулся туда, где есть жизнь. Воздух ворвался в грудь обжигающим, болезненным, но таким сладким напоминанием, что жизнь, какая бы кривая ни была, ещё держит меня за шиворот.
Я захлебнулся, снова вдохнул — уже ровнее, глубже, и только теперь понял, что жив. Но море, сквозь которое я прорвался, теперь тихо плескалось рядом, будто проверяло — не передумал ли.
Лёгкие горели, с каждым вдохом пульс в висках из сплошного грохота превращался во всё более четкий ритм, и голова понемногу становилась яснее.
Нет уж, увольте… хрен я вот так просто сдамся. Не на того напали….
В памяти тут же вспыхнула последняя картина перед тем, как меня вырубило. Вспышка — яркая, как огонь сварки. Катер, мой родной, боевой, горящий, но всё ещё дерущийся. Немецкие иномарки, пылающие на берегу. И, главное, перекошенные рожи этих упырей — молодых, наглых, уверенных, что им уже весь мир принадлежит.
Ага. Как же. Хрен вам, а не катер ВМФ СССР, гниды-нувориши.
Я оглянулся. Вернее, попытался оглянуться, чтобы не хлебнуть воды. Волны тихо плескались вокруг, ровные, спокойные и такие обманчивые. Будто я не посреди чертовой морской пучины, а в санаторском заливе на вечерней прогулке.
Небо было чёрное, усыпанное звёздами, но как я ни вглядывался, я не увидел ни клочка дыма, ни единого отсвета пожара. Обломков тоже не было. Да и вода чистая, без масляных пятен. Обломков нет…
Вообще ничего.
Чистая гладь… словно катер не взрывался, а машины не горели. А братков этих в принципе не существовало.
И самое мерзкое — практически не было видно берегов. Море вокруг меня тянулось сплошной водной гладью, как будто бы я вынырнул не там, где ушёл под воду, а черт знает где.
Да ну нафиг…
А ведь течение-то тут слабое, еле заметное. Оно не могло меня далеко унести. Но если я был без сознания долго… Тогда почему температура тела нормальная? Вода-то ледяная, аж суставы сводит. Старый я стал — тепло держать всё труднее, а тут…
Странно всё это, до дрожи странно. Никакой логике не поддаётся. Но сейчас было время не логики, а выживания. В моём возрасте утонуть можно быстрее, чем вспомнить «Отче наш». Тут секунду промедлишь, и пойдёшь ко дну как топор.
Я сделал ещё один вдох, удержался на воде и, слегка прищурившись, начал высматривать хоть что-то, что подскажет, куда черти меня вынесли…
Бр-р-р… Холод был такой, что зубы сами собой начали выбивать морзянку. Мышцы сводило. Вода была именно ледяная, и каждый вдох отдавался в груди колкой болью.
Вот же… счастье привалило…
Я попытался перевернуться на спину, чтобы хоть немного облегчить дыхание. Сейчас бы на берег, к чёртовой матери… Да только беда — до этого самого берега было километров… несколько. Даже в двадцать лет такое расстояние в ледяной воде — испытание на грани. А уж в семьдесят… да ещё после взрыва, да лишь чудом не упокоившись на дне…
М-да. Любой инструктор по выживанию сказал бы: «Шансов мало». Хорошо, что я их мнения никогда особенно не спрашивал.
Плыть, кстати, было чертовски неудобно. На мне была военная форма. Поразительно. Форма была целая, не обугленная! Ни зацепочки, всё на месте. И обувь на ногах — туфли, те самые парадные, что я на злосчастную встречу с буржуями и надел. Прекрасная, кстати, обувь… но для плавания — как гири на ступнях.
Интересно получается — взрыв был, вода была… а одежка как с иголочки.
Чертовщина какая-то. Да и вынырнул я в каком-то непонятном месте. Всё это ни в какие ворота не лезет.
Я чувствовал, как обувь тянет меня вниз, будто норовит утянуть на дно, чтобы без разговоров закончить дело.
— Так, ребята… до свидания не получится, — пробормотал я, цепляя пальцами шнурки.
Я вывернулся, удерживая равновесие на воде, и ловко, несмотря на холод и дрожь, стянул с ноги сначала одну туфлю, потом вторую. Но выкидывать? Да чтобы я стал разбрасываться такими сокровищами! В наше-то время… Когда нормальной шмотки днем с огнём не найдешь!
Да хрен там.
— Вы мне ещё пригодитесь, красавцы, — сказал я уже почти ласково и, сложив туфли, с трудом сунул их в воде в карманы форменных брюк.
Ещё бы не растерять теперь.
Я сделал глубокий вдох, перекрестился машинально и приготовился грести дальше, к чертовски далёкому, но всё равно единственному берегу.
Но только я собрался плыть, как вдруг над головой раздалось что-то
