Режиссер из 45г II - Сим Симович

— Спасибо, Борис Петрович. Не подведу.

— Знаю, что не подведешь, — директор улыбнулся, и морщинки у его глаз собрались в добрые лучики. — Иди работай. И Алине привет передавай от всего «Мосфильма». Мы тут посовещались… В общем, если со свадебным банкетом туго будет — в нашей столовой накроем. Артель поможет, не обидим.

Выйдя из кабинета, Володя шел по коридору и чувствовал, как за спиной будто вырастают крылья. Он проходил мимо осветителей, декораторов, костюмеров — и каждый улыбался ему, каждый находил доброе слово. Это была не завистливая слава популярного клипмейкера, а настоящее, искреннее признание человека, который стал своим.

Он зашел в свой семнадцатый кабинет, сел за стол и посмотрел на чистый лист бумаги. Теперь ему нужно было придумать историю, достойную этого времени, этих людей и этой любви. И он знал, что у него всё получится. Потому что теперь он был не один.

Володя вышел за ворота «Мосфильма» и на мгновение остановился, подставив лицо теплому сентябрьскому солнцу. В груди было странное, почти забытое чувство — будто там, где раньше зияла пустота и выгоревшая серость, теперь мягко рокотал мощный, исправный мотор. Ему не хотелось брать такси или ждать автобуса. Ему хотелось чувствовать подошвами этот город, впитывать его звуки и запахи, словно он сам был чувствительной кинопленкой.

Он зашагал в сторону центра. Москва сентября сорок пятого жила в каком-то особенном, лихорадочно-радостном ритме. Это не была суета мегаполиса из его прошлой жизни с вечными пробками и озлобленными лицами. Здесь люди ходили быстро, потому что дел было невпроворот, но в глазах у каждого светилась тихая, осознанная надежда.

Проходя мимо газетного киоска, Володя увидел афишу. На серой бумаге, еще пахнущей типографской краской, было напечатано: «Кинотеатр „Художественный“. Майский вальс». Сердце екнуло. В той, прошлой жизни, его имя мелькало в титрах на музыкальных каналах тысячи раз, но это никогда не приносило такого пронзительного, детского восторга. Там это была работа, здесь — это была жизнь.

На углу Арбата он остановился у лотка с газировкой.

— С сиропом, пожалуйста, — улыбнулся он дородной женщине в белом накрахмаленном чепце.

— С двойным, герой? — подмигнула она, заприметив его выправку и светящееся лицо. — Уж больно вид у тебя сегодня… праздничный.

— Свадьба у меня скоро, мамаша! — вдруг выпалил Володя, и сам удивился тому, как легко и звонко прозвучали эти слова.

— Ну, дай бог, дай бог, — женщина протянула ему граненый стакан, в котором весело лопались пузырьки. — Живите долго. Назло всем бедам живите.

Володя выпил ледяную, сладкую воду и пошел дальше. Теперь он смотрел на город взглядом не просто прохожего, а режиссера, которому доверили снять главную картину в его жизни. Он замечал всё: как старик-инвалид аккуратно выкладывает на газету яблоки из своего сада, как две девчонки в застиранных платьицах прыгают через скакалку, как офицер, прислонившись к фонарному столбу, читает письмо, и губы его непроизвольно шевелятся.

«Вот оно, — думал Володя, — вот про что надо снимать. Не про пафос и лозунги. Про то, как из-под асфальта пробивается трава. Про то, как люди после четырех лет тьмы учатся не зажмуриваться от света».

В голове уже начинали складываться кадры будущего фильма. Он видел их не в глянцевом цифровом качестве, а в мягком, глубоком ч/б, где каждый полутон имеет значение. Это должен быть фильм о возвращении. О том, как человек заново обретает дом, тишину и веру в то, что завтрашний день обязательно наступит.

Он дошел до набережной. Река была спокойной, серо-голубой, по ней медленно шел речной трамвайчик, обдавая берег запахом солярки и свежести. Володя облокотился на гранитный парапет. В кармане не было смартфона, который вечно вибрировал от ненужных сообщений. Не было желания проверить почту или лайки. Была только эта минута, это солнце и знание того, что вечером он снова увидит Алю.

Он вспомнил свою смерть в 2025 году. Тот нелепый выстрел за дурацкий клип. Теперь та жизнь казалась ему нелепым, затянувшимся сном. Странно, но он был благодарен тем заказчикам. Если бы не они, он бы так и умер, не узнав, что такое — когда твоя работа действительно нужна людям. Когда ты не «продакшн», а человек, врачующий души.

Володя расправил плечи и пошел дальше в сторону дома. Он шел по Москве сорок пятого года — молодой, сильный, абсолютно трезвый и окрыленный. У него впереди был первый полный метр, любимая женщина и целая страна, которую нужно было отогреть своим творчеством.

Он больше не был Альбертом Вяземским. Он был Владимиром Леманским, режиссером из сорок пятого. И это было самое лучшее, что могло с ним случиться.

Глава 2

Утро в большой коммунальной квартире на Покровке началось с того самого особенного звука, который Володя успел полюбить всей душой: глухого, уютного ворчания закипающего на кухне огромного медного чайника. В его прошлой жизни, в том суетливом и стерильном 2025 году, утро всегда было резким, как удар тока — зуммер смартфона, уведомления из мессенджеров, холодный блеск экрана. Здесь же время будто пропитывалось солнечным светом, густело и позволяло себя прочувствовать.

Володя лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел на потолок. Высокая лепная розетка вокруг люстры, которую когда-то побелили с любовью, а теперь она местами пожелтела от времени, казалась ему сегодня удивительно красивой. Свет пробивался сквозь неплотно задернутые тяжелые шторы, рисуя на паркете золотистые полосы. В воздухе медленно, почти торжественно, кружились пылинки. Он поймал себя на мысли, что если поставить здесь камеру и снять эти пылинки в рапиде, получится идеальный кадр, передающий состояние абсолютного покоя.

— Живой… — прошептал он сам себе, и это слово больше не вызывало у него того горького удивления, как в первые дни мая.

В коридоре послышались легкие, осторожные шаги. Это была мать, Анна Федоровна. Она всегда старалась ходить потише, чтобы не разбудить его, своего «фронтовика», хотя он просыпался раньше всех — старая привычка оператора кинохроники и армейская закалка не давали нежиться в постели. Володя рывком поднялся, сделал быструю зарядку, чувствуя, как послушно и легко откликается молодое тело, и вышел в коридор.

На кухне уже пахло чем-то необыкновенным. В условиях сентября сорок пятого «необыкновенное» пахло простым ржаным хлебом, поджаренным на капле масла, и суррогатным кофе, в который Анна Федоровна умудрялась добавлять капельку настоящего, бережно хранимого «для случая».

— Проснулся, сынок? — Мать обернулась от плиты, и её лицо, изрезанное сеточкой морщин, осветилось такой нежностью, что у Володи на мгновение защемило в груди. — А