К нам едет… Ревизор! - Валерий Александрович Гуров
В воздухе стоял тяжёлый запах горячего дерева — дуба и берёзового веника, вперемешку с паром и влажной сыростью. Баня, значит… ну хоть с локацией стало яснее.
Тело ощущалось тяжёлым, непривычно неуклюжим, словно костюм, надетый второпях и не по размеру. Оно откликалось с задержкой, слушалось неохотно, будто между желанием и движением пролегала лишняя прослойка.
Нет, ну всё-таки надо встать, подумал я и собирался поднапрячься, как вдруг понял одну странную деталь. В голосах незнакомцев не было напряжения. Вот прямо ни малейшего. Их даже не интересовало: а вдруг я очнулся и всё слышу?
Вывод напрашивался сам по себе — они, похоже, уверены в моей беспомощности. Либо… либо же я для них не та фигура, которую стоит опасаться.
Мысль была холодной, почти отстранённой.
Меня называли юнцом — а ведь у меня скоро юбилей, первый пенсионерский. И, собственно, ни за что бы я не позволил затащить себя в баню во время проверки… Да такие разговоры в принципе при мне невозможны.
А тут…
Я оборвал мысль. Что-то явно тут не так. Но разбираться с этим сейчас было не время. Я сознательно отложил вопрос в сторону и вернулся к тому, что происходило вокруг.
С другого конца стола донёсся глухой, недовольный стон, будто кто-то попытался пошевелиться и тут же передумал.
— Тихо, очухался, — коротко бросил уже знакомый голос.
Разговор оборвался сразу, словно его обрезали, больше никто не сказал ни слова. А потом раздался стон:
— Ой, дурно мне сделалось, господа…
— Может, учиним-с подпись? Всё ведь приготовлено, Алексей Михайлович, а опосля и поправиться сможем.
В ответ на предложение раздалось невнятное, пьяно-уверенное бормотание. Я уловил лишь обрывки слов — «давай подпишу», «хинин… точно есть?». Тотчас сделал пометку о крайне занимательном говоре незнакомцев, слова у них были все словно какие-то округлые, катались, как калабашки. Где я, черт возьми, нахожусь?
— Есть, всё есть, господин ревизор… по ведомости значится… — послышались заверения медовыми голосами.
— Тогда хоро…
И «господин» не договорил.
Последовал глухой, тяжёлый звук, будто на пол рухнуло что-то массивное. Ну или кто-то. На секунду повисла тишина — тяжёлая, как задержанный вдох.
А сквозь мутную пелену перед моим взором наконец-то начали проступать силуэты.
Глава 2
Тяжёлый дубовый стол. Широкие лавки. Полуголые фигуры, едва прикрытые полотенцами. На головах банные колпаки, а на коже прилипшие листья веника.
Всё, что было ниже уровня лавок, оставалось в мутной каше, будто взгляд упорно не хотел туда опускаться. Свет из небольшого окна бил сбоку, резал по зрачкам, заставляя щуриться. Запах пара, трав и перегретых тел висел в воздухе плотным слоем.
Массивный стол был заставлен тяжёлыми блюдами и пузатыми штофами, а посреди стоял самовар, ближе к одному из сидящих — судя по всему, старшему.
На спинке лавки висел чиновничий мундир с потемневшими пуговицами, рядом — фуражка и мокрый от пара воротничок. Но стол занят был не только яствами да графинчиками, в одном углу лежали сургуч, печать с гербом и песочница для подсушивания чернил. Чернильница была тяжёлая, стеклянная, а перья — настоящие, гусиные, со срезанным остриём.
И всё это — вещи, которые не берут в баню случайно. Это была явно не попойка «между делом»…
Но куда важнее было другое.
Я сидел не во главе стола и даже не сбоку. Я сидел чуть в стороне, на маленькой скамеечке у стены. И в этот момент окончательно стало ясно: говорили не обо мне. Алексей Михайлович здесь был не я, а какой-то в стельку пьяный мужик.
Меня это не напрягло — сначала. Напряжение пришло следом, когда стало ясно, что здесь все слишком правдоподобно для «сна». Запахи, блики, звуки. Если это реальность — значит, паника бесполезна. Остаётся только принять правила и действовать.
Похоже, я был не участником разговора, а… хрен его даже знает, кем. Да и эта мысль потерялась на задворках сознания, когда я увидел собственные руки. Тонкие пальцы без пятен, бугорков и морщин… твою мать, руки-то не мои!
Один из сидящих вдруг приподнялся, не вставая полностью.
— Ему, кажется, дурно сделалось, — заметил этот некто без особого участия.
— Полно тебе, — отозвались почти сразу. — Перебрал, вот и всё. Сейчас отлежится чутка. Алексей Михалыч, вы там в порядке?
Мужчина приподнялся ещё на пол-ладони, глянул на лежащего сверху вниз и уже другим тоном добавил:
— Ну что, господин ревизор… отдышитесь-с — и подпись поставим. Дело-то готовое-с. Бумаги-то приготовлены-с, к чему ж тянуть?
Я, наконец, смог всмотреться. Этот, похоже, был из тех, у кого власть не в звании, а в привычке — говорить так, будто возражений и в природе-то не существует. Лицо гладкое, ухоженное, голос ленивый, но в этом ленивом тоне чувствовалась уверенность и привычка решать чужие судьбы.
И в этот же миг по краю зрения вспыхнули сухие строки — не на бревенчатой стене, а будто прямо в голове, поверх пара и чужих голосов. Я рефлекторно моргнул, затем ещё раз, резко, до боли в веках, проверяя, не привиделось ли после дыма и похмельной мути.
Строки вспыхнули, только когда я уцепился взглядом за человека и намеренно удержал его в фокусе. На долю секунды мир вокруг будто приглушило: голоса стали ватными, движения — смазанными.
Строки не исчезли, сколько я ни мотал головой и себя ни щипал, и от этого стало по-настоящему не по себе.
[СУБЪЕКТ]
Голощапов Ефим Александрович. Городской голова.
Характеристика: осторожный.
Ожидания: польза 60 / вред 40
Вот так новости. Галлюцинации так себя не ведут. Это было похоже… на что? На моего помощника в часах. На инструмент, который включили без моего согласия. И теперь он будто бы давал мне подсказку. Но кто же здесь осторожный? По мне, осторожностью тут даже и не пахло…
Следом из-за стола поднялся худощавый мужчина в полотенце, аккуратно обошёл свой кожаный саквояж, поставленный в ногах, но рядом, под рукой. В его глазах было глухое раздражение — и одновременно та самая осторожность.
[СУБЪЕКТ]
Татищев Иван Сергеевич. Доктор городской больницы.
Характеристика: трус.
Ожидания: польза 80 / вред 20
Подсказка вновь всплыла сама собою после того, как я вгляделся в этого человека пристальнее. Когда строки вспыхнули второй раз, виски резануло так, будто у меня снова стиснуло сердце. Я вдохнул — и понял, что тело будто протестует. Вот она, похоже, цена… хочешь видеть всех насквозь — плати собой.
Значит,
