Центровой - Дмитрий Шимохин
Варя вздохнула, оглядывая гору рулонов.
— Можно и самим… Только мороки много. Придется утюгами через мокрую тряпку пропаривать. Каждый аршин.
Она решительно тряхнула головой.
— Ладно, сделаем. Девчонкам наука будет. Ты только, Сень, нечем делать. Утюгов надо тяжелых, угольных, штуки три. И доски для глажки широкие сколотить.
— Сделаем, — кивнул я.
— И еще, — войдя во вкус, Варя начала загибать пальцы. — Подкладочную ткань надо. Сатин или бязь, плотную. И нитки. Много ниток, Сеня. Те, что ты в прошлый раз принес, уже заканчиваются — на учебу много уходит, девки пока руку набьют, километры изведут. А тут сукно толстое, нить крепкая нужна.
Она посмотрела на меня строго.
— Возьми сразу полфунтовые катушки, а лучше фунтовые. И в цвет сукна подбирай: черные, серые, синие.
— Будет сделано, барыня, — шутливо козырнул я.
Мы вышли из полумрака сарая на свежий воздух. Я проводил Варю до крыльца приюта. Она шла быстро, кутаясь в шаль, но глаза у неё сияли — мысли о работе и богемском стекле грели лучше любой печки.
У самого крыльца я придержал её за локоть.
— Варь, постой. Спросить хотел.
Она остановилась, вопросительно глядя на меня снизу вверх.
— Как там наш студент? Константин? Прижился? Не обижают его?
Варя вдруг вспыхнула. Она опустила глаза, теребя бахрому шали.
— Да кто ж его обидит, Сеня… Он же… — она запнулась, подбирая слово. — Он такой… обходительный.
— Обходительный, значит? — я хмыкнул, с интересом наблюдая за переменами в нашей боевой швее. — Ручки целует, стихи читает?
— Скажешь тоже! — фыркнула она, но улыбку спрятать не смогла. — Не целует, конечно, чай барыня. Но вежливый. Варвара, позвольте помочь, Варвара Петровна, вы сегодня чудесно выглядите… Не то что вы, обормоты: Дай пожрать, Зашей портки.
Она помолчала и добавила уже тише, с какой-то девичьей нежностью в голосе:
— И умный он, Сеня. Страсть какой умный. Детям сказки рассказывает заслушаешься. Про звезды, про дальние страны. Он… другой. Светлый какой-то. Не чета нам, убогим.
Я посмотрел на неё внимательно. Влюбилась девка. По уши.
— Ну, раз умный и обходительный, — кивнул я. — Гляди только, чтоб он от своей вежливости работать не забывал. Нам тут барины на диванах не нужны.
— Да он работает! — горячо вступилась Варя. — Он с мелкими весь день! И дрова носит, хоть и тяжко ему с непривычки…
— Ладно-ладно, не кипятись, защитница. Иди уже, декатируй свои тряпки.
Варя, еще раз зардевшись, порхнула на крыльцо и скрылась за дверью. Посмотрев ей вслед, я только покачал головой и развернулся к сараю.
Когда я вернулся в сарай, народ уже начал подавать признаки жизни. Сено шевелилось, оттуда доносилось кряхтение и смачные зевки.
— Рота, подъем! — гаркнул я, пиная сапог Васяна. — Солнце уже высоко, а вы дрыхнете, как сурки в норе.
Васян сел, тряхнул головой, выплевывая соломинку. Вид у него был шальной, но довольный. Ночная удача грела лучше печки.
— Спица! — я выцепил взглядом шустрого пацана, который уже натягивал кепку. — Дело есть. Дуй. Найди Митрича.
— Это того старого, которому мы ялик отдали, переспросил Спица.
— Того самого. Он обычно с утра уже на причале чуть дальше нашего сарая клиента поджидает. Скажи ему: Сеня привет передавал, разговор есть. И чтоб пулей сюда его привел, или договорись, где встретимся. Понял?
— Понял, Сень! — Спица, шмыгнув носом, юркнул в щель ворот.
Тем временем в сарай сунулся один из мелких.
— Там это доктур прислал. Тебя искал? — пропищал мальчишка и тут же дал деру.
— Просыпайтесь пока, Упырь, Кот со мной. — бросил я парням и пошел в лазарет, а парни потянулись следом.
Зембицкий уже осматривал Сивого.
— Хм… Живуч, бродяга. Кризис миновал, жара нет. Жить будет, если снова под нож не полезет в ближайшую неделю.
Потом очередь дошла до Упыря. Тот протянул перебинтованную руку, стараясь не смотреть на окровавленные тряпки. Доктор размотал бинты, долго хмурился, щупал пальцы, заставляя Упыря шипеть сквозь зубы.
— Ну что, голубчик… — наконец произнес Зембицкий, протирая руки спиртом. — Рана затянется. Кость не задета, повезло. Но вот сухожилия…
Он помолчал, глядя Упырю в глаза.
— Пальцы работать будут, но плохо. Сгибаться до конца не станут. Хват будет слабый. Так что на рояле тебе не играть.
Упырь побледнел. С лица мгновенно сползла улыбка. Он переглянулся с Котом. Я знал, о чем они думали. Упырь спал и видел себя марвихером, карманником. Они с Котом уже работали в паре на рынке.
А теперь всё. С деревянными пальцами в чужой карман не залезешь. Карьера кончилась, не начавшись.
— Совсем никак, доктор? — тихо спросил Кот.
— Я врач, а не Господь Бог, — жестко отрезал Зембицкий. — Скажите спасибо, что руку сохранил, а не ампутировал по локоть.
Упырь опустил голову, разглядывая свои колени. В лазарете повисла тяжелая тишина.
Чтобы разрядить обстановку, Зембицкий повернулся к Яське.
— Ну а ты как, герой?
Яська сидел на койке, болтая ногами. От скуки он уже успел разрисовать повязку на руке углем, нарисовал кривую рожицу с высунутым языком.
— А че я? — Яська шмыгнул носом. — Я нолмально. Чешется, сил нет. Доктул, стласть как почесать охота!
— Терпи. Чешется — значит, заживает, — усмехнулся Зембицкий.
Он перевязал мальца, потрепал его по вихрастой голове и повернулся ко мне. Лицо его снова стало деловым.
— Теперь о главном. О вашем вопросе касательно пациента из арестантского отделения…
— Вы беретесь?
— Мне разрешили, — кивнул доктор. — Но, сам понимаешь, бесплатно в этом городе даже кошки не родятся. А уж доступ в тюремное отделение… В общем, тридцать рублей.
От этой суммы я чуть не поперхнулся.
— Сколько⁈ Тридцать⁈ Иван Казимирович, побойтесь бога! Это ж цена хорошей лошади! Или трех коров!
— А жизнь твоего друга стоит меньше коровы? — спокойно парировал Зембицкий, протирая пенсне. — Десять рублей — администрации больницы и надзирателю, чтобы закрыли глаза на постороннего хирурга. Пять за материалы. И пятнадцать — мне. За риск и мастерство.
Посмотрел я на него и понял — не уступит. Он знал, что мне деваться некуда.
— Двадцать пять, — попробовал я торговаться. — И моя вечная благодарность.
— Тридцать.
