Фантастика 2026-43 - Павел Смолин
— О чём ты говоришь? Что-то я в недоумевании по сему твоему рассуждению…
— Так про то, как супруга мне вы испрашивали… Да вот того же… того же Петра Никифоровича мы с вами поминали по сему нашему рассуждению, помните?
— А-а, вот оно что! — заулыбался Фёдор Ларионович. — Так ты значит надумала об этом, изменила своё суждение о Петре Никифоровиче? А что! Он полковник, человек высокого…
— Нет-нет, в том-то, милый дядюшка, всё моё беспокойство и состоит… — быстро и негромко проговорила Агафья.
— Агафьюшка, я совершенно не понимаю твоего беспокойства, что же за дело-то такое тогда⁈ — с недоумением воскликнул Фёдор Ларионович.
— А вот посему мне и подумалось, что и надобно нынче с вами сие дело-то и рассудить, — тихо, но твёрдо сказала Агафья. — Ибо встретился мне нынче Пётр Никифорович. Вот, когда я в горную нашу аптеку ходила за порошками лечебными для Перкеи Федотовны, вот тогда и встретился.
— И что же?
— Пообещайте, дорогой дядюшка, что сие только мы с вами знать будем, ибо мне право совсем не хочется, чтобы на приличного человека какое неверное подозрение легло, пообещайте, — она молитвенно сложила перед своей грудью ладони и смотрела на дядюшку, ожидая ответа.
Фёдор Ларионович несколько смутился от такой просьбы, но немного подумав кивнул:
— Хорошо…
— Скажите, дядюшка, что вы обещаете! — настойчиво повторила Агафья свою просьбу.
— Агафьюшка, дитя моё, ты меня право пугаешь… — совсем пришёл в недоумение Фёдор Ларионович. — Хорошо, обещаю тебе, что твоё пожелание исполню, — сказал он и добавил: — Хотя даже и не знаю, о чём ты рассказать хочешь, посему надобно тебе сие заметить, что ежели твои слова окажутся невозможны к исполнению, то мы это сразу здесь и разрешим.
— Нет-нет, слова мои никакого урона чести чьей-то не наносят, а касаются только беспокойства сердца женского… Просто такое беспокойство моё происходит из подозрения, что Пётр Никифорович питает надежды ко мне, вот посему хочу попросить вас об одном…
— Ты меня совсем запутала, — развёл в недоумении руками Фёдор Ларионович. — За полковника Жаботинского выходить замуж ты категорически отказалась и доныне решения своего не изменила, верно?
— Так и есть…
— А сегодня встретив его по пути в горную аптеку решила, что Пётр Никифорович к тебе какие-то надежды испытывает, так?
— Именно так…
— Так, а что же от меня-то в сем деле требуешь? Разве я властен Петру Никифоровичу запретить надежды питать, да и то лишь те, которые тебе, как ты сказала сейчас, сердцем женским почудились. Что же ты от меня-то хочешь, радость моя Агафьюшка?
— Хочу, чтобы вы ни в коем случае не назначили Петра Никифоровича надзирать за школой общественной! — чётко проговорила Агафья.
— О как… — от неожиданности Фёдор Ларионович даже растерялся. — То есть, ты требуешь от меня государственное дело производить из одних только женских рассуждений, верно я тебя сейчас уяснил?
— Нет, не из этого, — спокойно и твёрдо возразила Агафья. — Рассуждение здесь совсем иного рода, а именно, что о чести офицерской оно и имеется. Сами посудите, ежели я не ошиблась и назначите вы Петра Никифоровича за школой общественной надзирать, где мне придётся отчёты ему давать да под властью его находиться, так какое же тогда искушение произойти у него может? Здесь и думать далеко нет нужды, и без того ясно, что даже ежели и не было мыслей соблазнительных у Жаботинского, так они и сами естественным образом произойдут. Вот и посудите, дядюшка, есть ли резоны меня в такое смущение приводить да полковника Жаботинского назначать на положение, где ему один соблазн. И при том, что вам, милый дядюшка, я от чистого сердца сейчас, да и в прошлый раз всё изложила. Ладно, что мне претерпевать придётся, это может и не станет заметно, а вам какой урон для чести станет происходить? Скажут ведь да и разнесут сразу, что племянница начальника генерал-майора в подчинении не у дядюшки своего, а у постороннего человека находится. Разговоры знаете какие пойти могут, — Агафья покачала головой. — Уж простите мою дерзость, но сие происходит только из заботы о деле благочестия… — она замолчала.
— Так… — Фёдор Ларионович хлопнул ладонью по столу. — А ежели мне поступить намного прямее, просто запретить тебе в сей школе учительствованием заниматься, что же тогда? Может это и есть избежание всех забот да беспокойства твоего успокоение?
— Нет, так поступить будет совершенно неприлично, — невозмутимо ответила Агафья.
— И в чём же здесь неприличие обнаруживается? — удивился такой настойчивости племянницы Фёдор Ларионович.
— А в том, что в первую голову выйдет так, что вы мне дали благословение, а здесь вдруг взяли и своё же благословение отняли. Как же мне после сего будет с доверием к благословению дядюшки родного, который мне вместо отца попечитель и заступник, относиться? А во второй черед, так и дело по просвещению есть вполне благочестивое, а значит, что и здесь у меня возможность отнимается проявить по примеру самой матушки-императрицы заботу о просвещении. Да и для предприятия ведь урон тоже усмотреть можно. Ведь ежели грамоте обучать детишек-то здешних, так тогда и на заводских работах да строительстве посёлка заводского можно на здешних полагаться станет. А иначе же вы сами говорили, что простых мастеровых для кладки кирпичных сводов из Кузнецка выписывать вам приходится. Так неужто не вернее просто решить дело, вот вы же сами, дядюшка, сейчас о том и сказали, что надобно выбирать проще и точнее решение, так ведь?
— Эх, Агафьюшка, вот ты мужа-то своего извести сможешь, — с гордостью и довольным выражением лица проговорил Фёдор Ларионович. — Ты такая у меня рассудительная, что теперь и я думаю, что уж больно хороша наша Агафьюшка для полковника, ей не менее генерала супруг требуется!
— Дядюшка, ну что вы такое говорите… — сделала смущённое лицо Агафья.
— Так ведь верно же говорю, — широко улыбнулся Фёдор Ларионович. — Вот как ты меня сейчас к стенке-то прижала,
