Афоня. Старая гвардия - Валерий Александрович Гуров
Историю, которая, как я считал, произошла сегодня утром, значит, оставим. А вот этот новый мир…. И новые люди: Кирилл, прости господи что скажешь, разговаривал со своей коробочкой, держа её перед лицом, словно живое существо. Я сперва решил, что это какая-то новая рация. Но нет, всё было куда страннее. Собеседника-то не было. Никто ему не отвечал, не шипело и не трещало из динамика. Кирилл просто говорил в коробку, и коробка светилась.
Я хоть и советский человек до мозга костей, но при этом всегда верил в Бога. Но то, что я видел, мягко говоря, тянуло на неприкрытую чертовщину. Какое-то колдовство, не иначе. И чем больше я видел, тем меньше понимал, куда именно я попал.
К берегу мы шли не быстро, катер резал волну уверенно, но не спеша. Но время я использовал по максимуму: согревался, приходил в себя, возвращал чувствительность в ноги и руки.
Плед держал тепло, но под ним-то я был абсолютно голый. Так вот, попадать в ментовку в таком виде я не собирался категорически. С голой жопой в отделе сидеть — сомнительное удовольствие к семидесяти прожитым годикам. А уж тем более, как они тут подсчитали, к ста.
Пока Кирилл, приставленный ко мне в качестве надзорщика, что-то активно обсуждал со своей сияющей коробочкой, я, кряхтя, поднялся на ноги. Направился к аккуратно сложенной мокрой форме, лежавшей на лавке у стены.
— Эй, дед, ты куда это собрался? — занервничал погранец, убирая коробочку ото рта.
— Форму хочу надеть, — коротко бросил я и больше не отвлекался на него.
Пограничник завис, явно не зная, как реагировать. Пока он в своей голове пытался что-то решить, я уже взял в руки мокрую форму и начал натягивать на себя. Шмотки неприятно прилипали к телу, но другой одежды у меня всё равно не было. И уж лучше я буду похож на вымокшее пугало, чем сяду в ментовке голым на стул перед молодыми операми.
Мокрая форма — это явно не смертельно, а вот голая жопа — позорище.
Пограничник ещё с минуту колебался, явно мысленно сверяясь со своими «инструкциями». Но в итоге Кирилл решил ничего не предпринимать. Видимо, понял, что в том, что старик переодевается, нет ничего противоправного. Да и, формально, придраться действительно было не к чему.
Я тем временем подтянул брюки, поправил воротник и, застёгивая мокрый китель, заметил на стене небольшое зеркало. Подошёл ближе и окинул себя строгим, придирчивым взглядом. Вид, конечно, тот ещё: мокрые волосы торчат в разные стороны, лицо осунувшееся, но зато глаза живые. Слишком живые для «дедушки, которому пора на покой».
— Молодой, — позвал я пограничника, не отрывая взгляда от зеркала. — У тебя расчески не найдётся?
— Э-э… — замялся Кирилл, почесав затылок. — А тебе зачем?
— За стенкой, — фыркнул я. — Я же в таком виде перед товарищами из МВД не появлюсь.
Кирилл снова замялся, потом всё-таки поднялся, прошёл к тумбочке и начал рыться внутри.
Я наблюдал за ним боковым зрением и отметил про себя, что подготовка у него хромает на обе ноги. Товарищ поворачивается спиной к человеку, которого толком не проверил, да ещё и оставляет автомат висеть сбоку свободным. Классическая ошибка салаги. Служил бы он под моим началом — давно бы от таких дурных привычек я его «вылечил». Таким прописан хороший пендель, дисциплина и ночные наряды вне очереди.
Наконец, Кирилл нашёл расческу, обернулся и протянул её мне. На его лице всё ещё читалась растерянность, словно пограничник до конца не понял, зачем сухому изломанному старикану понадобилось прихорашиваться.
— Спасибо, — сказал я, забирая расческу.
— Да не за что, — ответил погранец, чуть растерянно пожав плечами.
Я повертел расческу в руках, примеряясь к ней, и вернул взгляд на зеркало. Волосы ещё не успели толком подсохнуть, поэтому я аккуратно прочесал их по пробору, стараясь уложить так, как делал это всю жизнь перед выходом на службу.
Через пару движений отражение уже выглядело куда приличнее. Я почти машинально, на инстинктах, выработанных десятилетиями службы, выпрямил спину и расправил плечи.
В зеркале теперь стоял не дрожащий дед, выловленный из моря, а офицер, пусть постаревший и переживший непонятный кошмар, но всё ещё офицер.
Боковым зрением я уловил, как Кирилл украдкой бросил на меня короткий взгляд. Его удивление меня не поражало — я и сам до сих пор толком не понимал, как здесь оказался и что вообще происходит. Но привычки, сформированные за жизнь, никуда не делись. Опрятность солдата — не украшение, а требование. Гигиена, внешний вид и порядок — это уже не эстетика, а самая настоящая санитария.
В любой войне санитарные потери сопоставимы с боевыми, а иногда и превосходят их. И солдат, который не следит за собой, обычно не следит и за оружием, и за постом, и за дисциплиной. Всё это я знал лучше, чем свою дату рождения.
Поэтому, возвращая Кириллу расческу, я невольно поморщился, когда заметил, что верхняя пуговица его рубашки расстёгнута. Причём явно не по форме и не по уставу, а из простой расхлябанности.
— Пуговицу застегни, — бросил я, чуть улыбнувшись, но без тени шутки в голосе.
Погранец вздрогнул, будто я напомнил ему что-то давно забытое. Но молча, без возражений, таки защёлкнул пуговицу. Только после этого забрал у меня расческу, избегая смотреть в глаза, словно чувствовал, что раскрыл передо мной свою слабину.
— А вы правда капитан? — наконец, спросил он.
Вон как, и тыкать снова перестал, и уважение в голосе появилось, хотя ещё минуту назад смотрел на меня как на скорбного разумом.
Я не стал сразу отвечать. Да и что теперь отвечать, если, по их словам, меня тридцать лет как нет в живых? Хрен его знает, кто я в этом времени и в этом мире. Но ничего — разберёмся. Мы в сорок пятом штурмовали Курилы, и нас было в разы меньше, чем японцев, вот там нужно было знать каждое своё движение, каждую мысль.
А то, что происходит сейчас, — не более чем бытовая накладка, даже проблемой это язык не повернётся назвать. На фоне настоящей войны это пшик.
— А не похож? — хмыкнул я, наконец, сверля взглядом пацана.
— Так вот как раз и похожи… — признался он после короткой заминки. — У меня прадед был… Он во время Великой Отечественной на флоте служил. Благодаря ему я и пошёл Родине служить. Так вот… он тоже за любую мелочь замечание делал. Прямо как вы.
— Правильно делал, — подтвердил я. — Я, конечно, не
