Старость - Симона де Бовуар
Мы видим: именно в силу своего пессимизма Шопенгауэр отдает предпочтение старости. Он признает, что разочарованность, составляющая ее сущность, придает ей «некоторый налет угрюмости». Но достоинство ее в том, что в старости почти угасает воля к жизни; человек возвращается к созерцательной установке детства. Если жизнь — несчастье, а смерть предпочтительнее жизни, то эта полусмерть, коей является старость, превосходит возраст иллюзий. Оценка Шопенгауэра целиком отрицательна: «гнет жизни оказывается в общем более легким, чем в юности».
Мадам Софья Свечина[121] высказала очень точные соображения по поводу старости. Она подчеркивает контраст между достоинством преклонного возраста и презрением, в котором тот находится: «Старик — первосвященник прошлого, что не мешает ему быть и провидцем будущего». И тем не менее: «Удивительная вещь! Старость вызывает не ужас, а презрение». Она справедливо замечает: «Ничто не рождает в умах людей столько противоречий, как старость: это призрак, в который юность не верит; это пугало для зрелого возраста; и всё же… все ее надеются достичь и до последнего стараются смириться с ее недостатками».
И еще: «Юность не удостаивает старость даже тем, чтобы признать ее неизбежным злом и принять, как принимает смерть: она почти что обещает себе избежать ее и гордится тем, что не желает продлевать свое существование ценой столь постыдной участи».
Свечина признает, что с человеческой точки зрения старость — тяжелейшее испытание, и рисует ее с ужасом; но именно своей жестокостью старость открывает путь к Богу: «Если судить с точки зрения природы, то юность — это подлинная, возможно, единственная добрая пора… Религия же действует прямо противоположно природе». «Старость по отношению к внешнему миру — это своего рода слепота… Бог становится наследником всех желаний, которые старость уже не произносит, всех стремлений, которые она в себе подавляет, и всё шире раскрывает перед ней внутренний мир». Она сожалеет, что Христос не освятил этот возраст человеческой жизни, его не достигнув.
И у Шопенгауэра, и у Свечиной мы встретили попытку осмысления старости с новых ракурсов. Но избитые штампы живучи: они вновь появляются в коротком эссе Эмерсона, посвященном старости. Эмерсон — очень конформный идеолог американской буржуазии — к концу жизни довел до крайности тот оптимизм, которого придерживался всегда: потрясенный гражданской войной, он выбрал демобилизацию и предпочел закрыть глаза на ужасы эпохи Реконструкции. Он убедил себя, что живет в наилучшем из возможных миров, в наилучшее из времен. Ослабевший, утративший былую силу, он воспел достоинства и утешения последнего возраста. Он признает вслед за Цицероном, что «в глазах большинства старость не унизительна, но крайне тяжела»; он не гнушается никакими аргументами, лишь бы доказать противоположное. Он вспоминает блистательных старцев истории, не заботясь о том, была ли их старость действительно счастливой: в одну кучу он приводит Сида, Дандоло, Микеланджело, Галилея и прочих. Старик, утверждает он, счастлив прежде всего оттого, что избежал множества опасностей и радуется этому: перед ним вся его жизнь, и никто уже не в силах ее отнять. На деле это означает, что сам Эмерсон был доволен своим положением и славой; и не ясно, на каком основании он распространяет этот вывод на прочих людей. Благодаря этому, продолжает он, успех утрачивает значение. Больше не нужно стремиться к самореализации. Можно без угрызений уступать собственному упадку. Третий аргумент, по сути, повторяет второй: человек реализовал себя, обрел меру своих сил и вправе теперь опираться на свое прошлое. Больше нет ни сомнений, ни тревог. Здесь оптимизм Эмерсона неожиданно сближается с пессимизмом Шопенгауэра: в старости человек перестает действовать, а то и думать; он перестает жить — и в этом покое находит избавление. Наконец, Эмерсон ссылается на то, что старик накопил жизненный опыт, — так он поддерживает милую буржуазии веру в то, что простое накопление лет якобы рождает мудрость.
В 1880 году в Германии Якоб Гримм произнес ставшую знаменитой речь о старости. Завершил он ее так: «Я полагаю, что привел достаточно доказательств в пользу мнения, согласно которому старость представляет собой не простое угасание жизненных сил, но несет в себе собственную мощь, развертывающуюся по своим законам и в своих условиях. Это мирная и спокойная пора, какой прежде не бывало, и это состояние расцветает особыми плодами».
Он опирается здесь на мировоззрение органицизма, распространенного в его эпоху: каждый возраст обладает собственной организацией, своей неповторимой спецификой; старик — это не просто постаревший, обессиленный взрослый, его состояние должно описываться не как утрата, а в положительных терминах: как особое равновесие между личностью и ее отношением к миру.
Никогда ни у одного писателя старость не занимала столь значительного места и не была поставлена столь высоко, как в творчестве Виктора Гюго. Почему? Чтобы ответить на это, следовало бы знать всю его личную историю в ее глубочайших подробностях. Несомненно одно: старость была для него одним из излюбленных образов. Еще будучи молодым, он представлял себе поэта в образе мага, пророка, царящего на небесах славы: а ведь именно преклонный возраст традиционно дарует высшее величие и власть. Похоже, он заранее чувствовал, что как раз в старости ему суждено будет наилучшим образом исполнить свое предназначение. Среди бесконечных антитез, столь им любимых, особое место занимает та, что противопоставляет телесное увядание величию духа: старость становится ее воплощением. Этот романтический контраст между телесной немощью и неукротимым сердцем он обыгрывал с особым вдохновением. Так, еще не достигнув 40 лет, Гюго, перерабатывая легенду о возвращении Барбароссы, в «Бургграфах» выводит на сцену великих старцев — грозных и могучих; старость ломает их физически, но лишь усиливает их мрачное величие. Для их изображения он охотно пользуется народными клише. Он подчеркивает одиночество старости, ее отрешенность от мира. Старец Иов «уединился <…> месяцы молчит». Барбаросса, скрывшийся в пещере, погружен в безмолвный, дикий сон: «А император спал тяжелым, странным сном. / (Борода становится символом долголетия.) И борода его, не медью — снежным льном / Блестя,
