Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер
Что вы думаете — таки сделали. Как в той старой, хорошо известной сказке о злом царе и бедном Иванушке-дурачке. Приказал царь Иванушке построить хрустальный мост от своего дворца до его хижины, да еще пруд выкопать, а в пруд лебедей пустить. И все за одну ночь. Заплакал туг Иван-дурак, но волшебный помощник ему все устроил, так что к утру поехал Иванушка в гости к царю аккурат по возведенному хрустальному мосту.
Конечно, все в нашем случае было не совсем так. В сказке волшебный помощник трудился, а Иванушка на печи спал. У нас же и Иванушка, то бишь Лейзер и помощник его Федор всю ночь работали, не смыкая глаз: стучали молотками, резали ножами, клеили и прибивали. Но главное — не это. Главное — чудо-то, чудо сказочное свершилось, и свершилось вовремя. Утром, едва занялась заря, на стол встали два новеньких сапога из блестящей хромовой кожи, мягкие, легкие. И — что немаловажно: гавкали сапоги. При ходьбе. В смысле — скрипели. Громко, как и хотели заказчики.
— Ну вот, — сказал Федор, глядя на Лейзера красными, опухшими от бессонницы глазами. — А ты боялся.
— Да ничего я не боялся, — возразил Лейзер, глаза которого были такими же красными. — Сапоги-то готовы, но... а ну как не понравятся? Ты пойми, Хведор, если ему не понравятся сапоги, он же ж может сказать: «Жиды меня обидели! А ну-ка, хлопцы, возьмите их в шашки, порубайте в капусту!»
Федор ничего ему не ответил. Потому что сам думал о том же. Лейзер тяжело вздохнул, аккуратно завернул сапоги в чистую холстину, положил сверток в сумку, попрощался с Цилей, еще слабой после родов, но проводившей мужа до самой двери; попрощался с детьми, велев им, словно перед дальней дорогой, слушаться «момелэ ун Хведора». обнялся с Федором — тоже на прощанье. У Федора, правда, глаза были и без того красными, но тут он подозрительно хлюпнул носом. Циля же даже не пыталась утирать слезы, так что они текли по щекам безостановочно.
Федор сказал — без особой уверенности в голосе:
— А давай я пойду, а?
— Почему ты? — мрачно поинтересовался Лейзер. — Ты что, заговоренный?
— Ну, мало ли... — Федор неопределенно пожал плечами. — Все-таки... Ты же сам понимаешь. Я — православный, меня не тронут.
— Ну да, конечно! —Лейзер скривился. — А Иван Скориков, которого вчера повесили, не был православным? Оставь, мне заказали, я и должен отнести заказчику. Лучше смотри, чтоб мои тут не разводили сырость... — Лейзер хотел еще что-то сказать, но передумал, только махнул рукой и ушел в центр города, где на площади Фонтанной, в бывшем Доме благородного собрания, разместилась комендатура.
К вечеру в доме Гуревичей уже полновластно царила траурная атмосфера. Даже воздух, казалось, сгустился до плотного влажного состояния. Циля плакала не переставая. Двойра держала ее за руку, вполголоса увещевая совсем по-взрослому: мол, перестань плакать, мама, ты же кормишь грудью, молоко пропадет... Федор не уходил домой и отказывался обедать. Фроим и Симха до самого комендантского часа ходили кругами у Дома благородного собрания в надежде что-то узнать об отце. С наступлением комендантского часа им пришлось вернуться без всякого результата.
Лейзер исчез. Вместе с сапогами.
К концу второго дня Циля окончательно поняла, что мужа больше нет. Она почернела лицом и уже не плакала, а монотонно стонала. Федор сидел на табурете в углу и курил одну самокрутку за другой. Руки его дрожали все сильнее. Он так и не ушел домой, хотя жил в том же дворе, и жена его Оксана прибежала в панике в дом Гуревичей, да так и осталась. Дети старались говорить вполголоса. Хотя по-настоящему понимали случившееся только старшие, но и малыши чувствовали, что лучше не шалить и не капризничать.
Утром третьего дня у дома Гуревичей остановилась бричка. Первым ее заметил Федор, неотрывно смотревший в окошко. Он буквально вылетел на крыльцо да так и остановился перед дверью.
Два сечевых стрельца с мрачными физиономиями вынесли бездыханное тело Лейзера Гуревича.
Бесцеремонно оттеснив Федора с дороги, сечевики внесли тело в дом и сложили на кушетку в сенях. Переглянулись и так же молча ушли. Федор подошел к кушетке и перекрестился.
— Эх, — сказал он горько, — говорил же: давай я пойду... Вот ведь как получилось, Лейзерке... — Он смотрел в безжизненное лицо старого товарища, бледно-серое, без кровинки, с запавшими, словно провалившимися закрытыми глазами, с заострившимися чертами. — Что ж ты, друг...
И тут раздались громкие, во весь голос, уже не сдерживаемые рыдания Цили. Она упала на колени перед лежавшим неподвижно мужем, прижалась лицом к его груди.
И тотчас замерла. Рыдания вдруг стихли. Она подняла голову, обвела взглядом широко раскрытых глаз детей, столпившихся вокруг, и прошептала:
— Сердце...
— Что? — Федор склонился к ней. — Что ты сказала?
— Сердце, — повторила она громче. — Сердце бьется... Он живой!
И тут покойник открыл глаза и мутно посмотрел на жену. После чего еле слышно выдавил из себя фразу вполне достойную быть занесенной в анналы семьи Гуревичей:
— Циля, це був самогон...
И снова отключился — на сутки.
Когда же через сутки Лейзер Гуревич смог наконец-то говорить, рассказал он о том, как пришел в комендатуру, как встретил его суровый куренной атаман Григор Топотун. Как суровость атамана растаяла, едва увидел он дело рук Лейзера Гуревича и Федора Кононенко. Как, пройдясь по своему кабинету в «гавкающих чоботах», пришел он в полный восторг, велел подать выпивки и закуски и предложил чудо-сапожнику обмыть обновочку, «по-простому».
— И тут, — с отчаяньем в голосе рассказывал Лейзер, — оказалось, что закуска — одно сало! Представляешь, Хведор? Где я — и где сало?!
Федор ужаснулся:
— То есть ты пил, не закусывая?! Три дня?!
— А что я мог сделать?! — вскричал Лейзер.
— Подожди, Лейзер, — Федор ошарашенно крутил головой. — Ты же сам говорил: если речь идет о жизни и смерти, то вашему брату позволено заповеди нарушить. Ты же сам говорил, так ваши ребе решили!
Лейзер тяжело вздохнул.
— Это правда, — ответил он. — Ты, Хведор, прав. Сказано в Писании: «Заповедями этими жив будешь», а не «Заповедями этими умрешь». Потому разрешается нарушить заповеди, если тебе угрожает смерть. Не всякую, конечно, заповедь, но насчет кошерной еды
