Старость - Симона де Бовуар
Подобно Античности, Средневековье лелеяло мечту о победе над старостью. Его преследовала мысль о возвращении юности. В «Александриаде», средневековом романе об Александре Македонском, рассказывается о волшебном озере, способном омолодить того, кто в нем искупается, а книга «Приключения сэра Джона Мандевиля» рассказывает о спрятанном в индийских джунглях источнике вечной молодости. Однако эта легенда в основном передавалась устной традицией, а в письменных источниках редко занимала центральное место. Она появлялась скорее как талисман, способный омолаживать, — плод, бурдюк с воздухом, эликсир юности. Часто этот мотив связывался с мифическим островом вечной жизни Авалоном, где не было ни смерти, ни старения. В «Персефоресте» главные герои переносятся туда в полном расцвете сил и остаются молодыми на протяжении одного или двух поколений. Затем они возвращаются, чтобы умереть в Бретани. Стоило им коснуться земли, как они приняли облик стариков, какими стали бы, прожив жизнь в нормальном порядке.
Средневековая иконография в отношении старости, как и многих других тем, была гораздо богаче литературы: она обращалась преимущественно к неграмотным слоям населения. Мы это уже видели: смена Бога Отца Сыном особенно отчетливо проявилась в изобразительном искусстве. Старики часто появлялись на изображениях того времени; у входов в церкви нередко размещались скульптуры бородатых старцев: стариков Апокалипсиса[77], пророков или святых. Отшельники, пустынники, анахореты на иконах обычно изображались худыми, длиннобородыми и очень старыми людьми. Впервые тема человеческих возрастов появилась на фреске VIII столетия в Аравии. Затем в XII веке — на капителях баптистерия в городе Парма, и там старость была представлена фигурой крестьянина, отдыхающего рядом со своей мотыгой. Во Дворце дожей — где старость была в почете по необходимости, — а также в Падуе на фреске в церкви Эремитани старость символизировал бородатый мудрец, сидящий перед аналоем у огня. И всё-таки распространенный образ старости, который был создан в Средние века и приклеился к последующим эпохам, куда менее безмятежен: Дедушка Время, крылатый и иссохший, с косой в руках. Отождествление времени со старостью кажется очевидным, ведь старость — результат накопления лет. Тем не менее Эрвин Панофский в своем труде «Этюды по иконологии» показывает, что такое представление существовало не всегда. Так, в Античности время изображали двумя способами. Первый делал упор на его скоротечности. Это Кайрос, Миг, — божество мгновения, означавшего переломный момент в жизни человека или всего человечества. Его изображали либо бегущим, либо как фигуру, которая предвещала перемену, в неустойчивом равновесии; начиная с XI века он ассоциировался с колесом Фортуны. Вторым способом оттеняли творческую силу времени: его воплощением был Эон, созидательное начало, бескрайняя плодовитость. Время ускользает, но также оно творит. Античность подчеркивала двойственность времени. Услышав в Олимпии хвалу времени, «в котором учатся и помнят», пифагореец Парон возразил, спросив, не в нем ли и забывают, и объявил время царем невежества. Мы видели, что поэты считали время разрушительной силой. Греческая поэзия часто упоминает о «седовласом Времени». Однако изображения времени в античном искусстве никогда не связывают его ни с упадком, ни с разрушением.
Плутарх первым отмечает, что греческое слово для обозначения времени, Хронос, и имя самого грозного из богов, Кронос, смешались. По его мнению, Кронос, пожиравший собственных детей, олицетворял Время, и представители неоплатонизма приняли это отождествление, но истолковали время в оптимистическом ключе. Для них Кронос — это Нус, космический ум, «отец всего сущего», «старый и мудрый строитель». Кроноса традиционно изображали с серпом в руке: в ту эпоху серп воспринимался как сельскохозяйственное орудие и служил символом плодородия.
В Средние века этот образ меняется. Время начинают воспринимать как причину упадка. Макрокосм — как и микрокосм, человек, — проходит через шесть возрастов, подобно дням недели[78]. Последний из них, как полагали, уже наступил в истории мира — это возраст дряхлости. Эта идея встречается как у энциклопедистов типа Гонория Августодунского, так и у святого Фомы Аквинского. Mundus senescit — мир стареет: таков был взгляд раннего христианства, сформировавшийся на фоне смут поздней Империи. Эту мысль христианство передало своим наследникам. В XI веке она выражается в начале «Жизни святого Алексея»:
Хорош был век — уже не быть такому;
Старье и немощь — всё идет к упадку,
Всё портится — добра здесь не вершат.
В феодальной обработке XII века читаем:
Хорош был век времен минувших,
Теперь утратил свою ценность,
Не тем он был при наших предках.
…Жизнь так хрупка: не будет длиться.
В XIII веке та же мысль развита подробнее:
Конец грядет — таков мой вывод.
В XII веке Оттон Фрейзингский писал в своей «Хронике»: «Мы видим, как мир умирает, словно испуская последний вздох в предельной старости». Эта идея получала наглядное воплощение и в миниатюрах «Liber Floridus»[79], свидетельствующих о популярности подобного взгляда. Святой Норберт полагал даже, что именно его поколению суждено увидеть конец света.
В XIII веке Гуго Сен-Викторский утверждает: «Конец мира близок, и течение событий уже достигло предела вселенной». Стареющий мир сужается, а сами люди измельчаются; Гио де Прованс говорит из того же столетия, что остались только дети да карлики. Эта мысль находит отклик у голиардов и развернуто звучит в «Кармина Бурана»: «Молодежь не хочет больше ничему учиться, наука в упадке, весь мир перевернут с ног на голову, слепые ведут за собой других слепцов… Всё сошло со своего пути». Данте вкладывает в уста своего прапрадеда Каччагвиды жалобу на упадок нравов в городах и семьях. Мир съеживается, как старое пальто, вокруг которого «время ходит с ножницами». Немногие видят в этом мировом старении хотя бы какое-то благо. Бернар Шартрский сравнивал нас с «гномами, сидевшими на плечах великанов. <…> Мы видим больше и дальше, чем наши предшественники, не потому, что у нас более острое зрение или больший рост, но потому что нас подняли и вознесли на высоту их гигантского роста»{32}. Но этот оптимизм почти никто не разделял. То будущее, которое перед собой усматривает Средневековье, ничуть не ободряет: для многих оно сулит царствование Антихриста. Эта фигура, впервые упомянутая в Апокалипсисе, описывалась в VIII веке монахом по имени Пьер, затем Адсоном в X веке и в XI — Альбоином, адаптировавшим для Запада предсказания Тибуртинской сивиллы IV века. Религиозный театр сделал образ Антихриста знакомым каждому.
