Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

Без паразитов жить прекрасно!

— А вот и наш диверсант! — ласково сказал Багровский и кивнул Мокроусову. Ну-ка, паспорт покажи!

— В кармане... — просипел злоумышленник, сдавленный могучими руками сержанта. — В заднем.

Лейтенант тотчас двумя пальцами выхватил из заднего кармана паспорт и, не раскрывая его, приказал сержанту:

— В коляску его. В отделении разберемся.

Бритоголового злоумышленника немедля бросили в коляску стоявшего тут как тут милицейского мотоцикла, пристегнули кожаным фартуком, чтоб не выпал и не сбежал. Мотоцикл помчался по пустым улицам, и уже через несколько минут злоумышленник тревожно смотрел на лейтенанта Багровского, а тот изучал паспорт.

— Так... Значит, Виктор Иванович Полупанов.

Задержанный кивнул и постучал себе в грудь пальцем: мол, я это, я, не сомневайтесь, товарищ лейтенант Багровский.

Далее выяснилось, что ему тридцать лет, что работает он в горздравотделе художником-оформителем, а живет в самом центре, на улице Каштанной.

Когда же Багровский, старательно записывавший крупным ученическим почерком его ответы, спросил, зачем он все это сделал и что, собственно говоря, имел в виду, Виктор Иванович Полупанов, нервно оглядываясь по сторонам, ответил сдавленным шепотом:

— Мне приказали! Как я мог не выполнить приказ? Вы ведь тоже выполнили бы приказ вышестоящего начальства, правда?

— Кто приказал? — насторожился лейтенант. Он даже протянул руку к телефону, чтобы отдать распоряжение о немедленном аресте нового фигуранта ночных преступлений. — Заведующий горздравом? — В его голове уже вырисовывалась зловещая картина заговора медработников, новое «Дело врачей». — Имя?

— Выше, — тихо ответил художник и показал глазами наверх. — Что вы, гораздо выше...

— Кто?! — Лейтенант пристукнул ладонью по столу. — Говори!

Виктор Иванович Полупанов вновь осмотрелся по сторонам, наклонился к Багровскому — для этого ему пришлось привстать со своего места — и еле слышно сказал:

— Владимир Ильич Ульянов-Ленин.

— Не валяй дурака! — рявкнул милиционер, отшатнувшись.

— Но это правда, клянусь! —художник-хулиган сел на место и приложил руки к груди. — Уверяю вас! Мне приказал... — Он на мгновение запнулся, огляделся по сторонам и закончил еле слышно: — Вождь и учитель мирового пролетариата и всего человечества. Он дал мне письменный приказ. Вот, читайте.

И он протянул лейтенанту сложенный вчетверо листок бумаги.

— «Настоящим предписываю вам, тов. Ю. Пополуденный, в кратчайшие сроки принять самые решительные меры для ликвидации беспечного отношения народонаселения Советской республики к паразитам — разносчикам тяжелых заболеваний, а именно чумы, холеры, оспы, тифа и чесотки. Вождь и учитель мирового пролетариата Владимир Ильич Ульянов-Ленин», — прочитал лейтенант вслух. — Это что за бред такой? — ошарашенно спросил он Полупанова.

— Это не бред, — сурово ответил тот. — Это приказ. Я получил его на прошлой неделе. Под расписку. И вы, товарищ милиционер, как представитель советской власти, власти трудящихся, просто обязаны оказывать мне содействие. Прежде всего — поставить охрану возле плакатов, чтобы хулиганы, науськанные тайными силами, их не сорвали! — Последние слова он выкрикнул.

— Ага... — протянул милиционер. — А кто такой Ю. Пополудениый? — спросил он и покосился в паспорт, где значилось «Виктор Иванович Полупанов».

— Юлий Пополуденный, — тихо ответил художник, — это мое подлинное имя. Я родился в июле, после полудня, как и было задумано. А «Виктор Полупанов» — псевдоним, мне его дали вместе с паспортом в Мавзолее. Когда направляли на выполнение задания. Настоящее имя мое известно только Владимиру Ильичу и Соломону Давидовичу. Теперь вот и вам тоже. Так я напоминаю, товарищ милиционер, насчет всяческого содействия. И можете, не стесняясь, обращаться ко мне «Юлик».

— Ну, насчет содействия, это да, — зловеще протянул Багровский и подмигнул стоявшему у двери сержанту. — Содействие мы тебе, мать твою, окажем. Прямо сейчас. Издеваться вздумал? Над органами охраны общественного порядка? Владимир Ильич? Соломон Давыдыч, сука?!. Ну!.. Мокроусов! А ну, окажи гражданину разностороннее содействие!

Мокроусов радостно ухмыльнулся и шагнул вперед. Утром, после нескольких часов оказываемого милицией разностороннего содействия, провокатор был привезен в психиатрическую больницу. Здесь и состоялось его знакомство с доктором Абрамовичем.

Трудно сказать, как сложилась бы дальнейшая судьба Виктора Ивановича Полупанова, если бы не стечение обстоятельств. А заключались эти обстоятельства и это стечение в следующем.

Близилось подведение итогов соцсоревнования, в котором коллектив и администрация больницы им. Землячки рассчитывали победить. Во всяком случае, таково было мнение главного врача Нестора Емельяновича Кондратия. И аккурат накануне поступления в больницу В.И. Полупанова с подозрением на невменяемость художник-оформитель больницы (и по совместительству — водитель административно-хозяйственного «газика») Роман Пархоменко попал в аварию. Последствия оказались не смертельны, но весьма тяжелы — многочисленные переломы, сотрясение мозга, чреватые самыми разнообразными осложнениями.

С точки зрения Н.Е. Кондратия, главным осложнением была полная катастрофа с итогами соревнования. Поскольку одним из главных факторов, определяющих победу, было образцовое состояние наглядной агитации. А писать лозунги, рисовать плакаты, выпускать стенгазеты и клеить фотомонтажи внезапно стало некому.

До приезда комиссии облздрава, которая должна была вынести свое решение, оставалось чуть больше двух месяцев, а из травматологии сообщили, что Пархоменко выпишут не раньше чем через месяц. И неизвестно еще, куда выпишут, — он еще не вышел из комы.

И вот в состоянии полного душевного раздрая Кондратий мерил шагами двор больницы, время от времени заходил то в одно помещение, то в другое и тут же, не говоря никому ни слова, выходил.

Так он и оказался в приемном покое, где доктор Абрамович беседовал с поступившим утром больным Полупановым В.И.

И тут отрешенный взгляд главврача упал на те самые плакаты Виктора Полупанова, с которых началась вся история.

И глаза его загорелись таким бешеным огнем, какого доктор Абрамович не наблюдал у самых своих тяжелых больных в самый тяжелый период обострения болезни.

Ткнув указательным пальцем в гигантскую красноглазую муху в обрамлении стихотворного лозунга, Н.Е. Кондратий воскликнул:

— Наглядная агитация! Гениально! Наглядная агитация! Слава Богу! Слава Богу! — И, оглянувшись на оторопевшего Абрамовича, сказал, широко улыбнувшись: — Я и не знал, что ты рисуешь! Додик, ты же наш спаситель!

Доктора Абрамовича на самом деле звали не Дмитрий Аронович, а Давид Аронович (для своих — Додик), в честь двоюродного брата его матери Двойры Лейзеровны Абрамович (в девичестве — Гуревич). Но он предпочитал представляться Дмитрием, для благозвучия. Ибо русскому слуху доктора Абрамовича еврейское имя Давид казалось конечно же менее благозвучным, чем русское Дмитрий. При этом загадкой осталось, почему отчество Аронович и тем более фамилию Абрамович он не стал менять на, скажем,