Старость - Симона де Бовуар
На интеллектуальном уровне старость также может стать освобождением: она избавляет от иллюзий. Прозрение, которое она приносит, сопровождается разочарованием, нередко горьким. В детстве и юности жизнь воспринимается как восхождение; в благоприятных случаях — если человек продвигается в своей профессии, находит радость в воспитании детей, если его уровень жизни растет, расширяется круг знаний — ощущение движения вверх сохраняется и в зрелости. И вот внезапно человек осознает, что никуда больше не идет — кроме как к могиле. Он взобрался на вершину, с которой теперь падает. «Жизнь — это долгий путь подготовки к чему-то, что так никогда и не наступает», — сказал Йейтс. Приходит момент, когда понимаешь: ты больше ни к чему не готовишься — и осознаешь, что обманывал себя, веря, будто движешься к какой-то цели. Эта целенаправленность, которую мы приписывали собственной истории, бесповоротно испаряется. И тогда открывается ее суть как «бессмысленной страсти». Подобное открытие, утверждает Шопенгауэр, убивает в нас волю к жизни: «Больше нет тех иллюзий, которые придавали жизни очарование, а действию — остроту». Только в 60 лет, по его словам, начинаешь по-настоящему понимать первую строчку «Екклесиаста»{123}. Еще жестче выражается в старости Толстой: «Можно жить только, покуда пьян жизнью; а как протрезвишься, то нельзя не видеть, что всё это — только обман, и глупый обман! Вот именно, что ничего даже нет смешного и остроумного, а просто — жестоко и глупо»{124}.
Если бы всё действительно сводилось к тщете или обману, не оставалось бы ничего, кроме как ждать смерти. Но признание того, что жизнь не содержит в себе окончательной цели, еще не означает, будто ей не под силу быть направленной к целям. Есть занятия, служащие людям, и между людьми есть такие отношения, в которых они достигают друг друга в истине. Эти занятия и эти связи — не отчужденные, не обессмысленные мифом — остаются даже тогда, когда иллюзии рассеиваются. Можно и дальше стремиться к общению с другим — через письмо, — даже когда юношеские мечты о славе уже рассыпались. Парадоксальным образом именно в тот момент, когда, состарившись, человек начинает сомневаться в своем деле, он нередко доводит его до высшей степени совершенства. Так было с Рембрандтом, Микеланджело, Верди, Моне. Быть может, сами эти сомнения становятся источником творческого обогащения. Часто это и просто совпадение: с возрастом приходят мастерство и свобода — и одновременно способность к сомнению. Действовать, «занеся под скобки» свое действие, — значит достичь подлинности; добиться ее труднее, чем обмана, но, однажды обретенная, она становится предметом радости. Это, пожалуй, самое ценное из того, что предлагает возраст: он разрушает фетиши и миражи.
От них следовало бы освободиться раньше, возразят мне. Я, скажем, давно приняла мысль о том, что стремление существующего к бытию тщетно: для-себя ни за что не станет в-себе. Мне следовало бы примириться с этим фатальным поражением и не мечтать об абсолюте, отсутствие которого я оплакивала в конце «Силы обстоятельств». Так же, как предчувствие — еще не знание, знать — еще не испытывать. Всякая истина — становящаяся. Истина человека довершает себя лишь к концу нашего собственного становления.
Свобода и ясность не приносят особой пользы, если никакая цель уже не способна увлечь нас за собой: они имеют высокую ценность исключительно в том случае, если в нас еще живы проекты. Более, чем хорошее здоровье, наличие целей, заселяющих мир, — вот наибольшее везение для старика. Оставаясь деятельным, принося пользу, он избегает и скуки, и распада. Время, в котором он живет, остается его временем, и обычные для старости защитные или агрессивные формы поведения его не захлестывают. И тогда его старость словно умолкает. Такое возможно лишь в том случае, если в зрелые годы человек посвятил себя делам, способным противостоять времени: в нашем обществе эксплуатации для подавляющего большинства эта возможность почти полностью закрыта.
* * *
Мне уже довелось сказать, что психические заболевания встречаются у пожилых людей чаще, чем среди представителей любой другой возрастной группы[242]. Однако вплоть до конца XIX века они были крайне плохо изучены: все случаи сводили к единственному типу — старческой деменции. Новый шаг в этой области сделал швейцарский врач Вилле, опубликовав в 1873 году свои исследования. За ними последовало много других. В 1895-м в Бордо состоялся конгресс, посвященный психозам в пожилом возрасте. С тех пор работы о неврозах и психозах инволюции значительно умножились. Тем не менее, поскольку старость представляет собой «нормальную аномалию», зачастую бывает трудно провести четкую границу между психическими расстройствами, сопровождающими старение естественным образом, и теми, что действительно патологичны. Некоторые перемены в настроении и поведении, кажущиеся обусловленными частной ситуацией, на деле оказываются предвестниками болезни; другие, внешне похожие на невротические, могут быть вызваны обстоятельствами. Так или иначе, явно патологических случаев — множество. Пожилые люди физически уязвимы; они социально обездолены — и это тяжело сказывается на их психическом состоянии, будь то напрямую или через органические нарушения, вызванные этим положением; их условия жизни, их сексуальная неустроенность способствуют развитию неврозов и психозов.
Человек становится невротиком тогда, когда «не может, отождествляя себя со своей собственной личностью, установить хорошие отношения с другими людьми и достичь внутреннего равновесия»[243]. Тогда возникает совокупность симптомов, которые в действительности представляют собой формы защиты от невыносимой ситуации. Многие психиатры подчеркивают эту «слабость идентификации», лежащую в основе невротической личности. Между тем одна из важнейших трудностей пожилого человека — именно в том, чтобы сохранить ощущение самотождественности. Само знание о том, что он стар, превращает его в другого, существование которого он не может воспринять как собственное. Кроме того, он лишился своей профессии, своей социальной роли: теперь ничто его не определяет, он больше не знает, кто он есть. Когда кризис идентичности остается неразрешенным — что случается весьма часто, — старик остается в состоянии растерянности.
С другой
