Одиночество смелых - Роберто Савьяно
Если внутренняя организация Высшего совета магистратуры отражает политику страны, а это так, то ясно, что там царит хаос. Уже сложившиеся группировки могут рассыпаться при малейших политических сдвигах. Кроме того, Национальная ассоциация магистратов объявила министру Мартелли войну, и речь не только о политической войне, ведь министр никогда не скрывал, что хотел бы видеть Фальконе во главе Суперпрокуратуры из-за его профессиональных заслуг, по части которых тому нет равных. Но многие магистраты заслуги не особо ценят, они видят в Джованни Фальконе двуликого Януса с лицами министра Мартелли и Коссиги, а эта парочка спит и видит, как бы подрезать независимость следственных судей. Джованни Синизи все это прекрасно понимает. Как и то, что Фальконе – жертва, которую принесли на алтарь политического компромисса, прокатив его сначала на выборах на должность руководителя Следственного отдела в Палермо, а потом в Высший совет магистратуры. Ясно ему и то, что один из кандидатов-соперников, Агостино Кордова, недавно завершил в Калабрии расследование по делу, в котором замешано немало членов Социалистической партии Италии – партии министра Мартелли.
– По их словам, дело решенное, – говорит Джованни, выдувая очередное облако сигаретного дыма.
– Не знаю, – откликается Синизи. Ему не хочется гасить оптимизм Фальконе – явление достаточно редкое, но не хочется и обманывать его. – Бой еще предстоит долгий, Джованни.
– Ну…
Фальконе откидывается на спинку кресла. Смотрит, как дым поднимается к потолку. Странно, однако на его столе идеальный порядок. В последнее время это многие отмечают. Вот уже несколько дней он с невиданным прилежанием разбирает свои бумаги: кладет одну папку на другую, измельчает старые документы и выбрасывает, даже расставляет коллекцию уточек, которую привез из Палермо и которая за это время сильно расширилась благодаря подаркам друзей и коллег.
– Он в уборщицу превратился, – ядовито заметил один из коллег несколько дней назад.
Тот, кто помнит о вечном хаосе, который раньше царил на его столе, спрашивает Джованни о причине этой внезапной мании, и ответ короткий: «Хочу оставить все в порядке».
– Ну, – повторяет Джованни, качая головой, – в конце концов, какое мне дело, займу ли я должность суперпрокурора, если меня того и гляди убьют?
– Джованни, но почему ты все время говоришь…
– У меня ничего нет, – перебивает его Джованни, глядя на Синизи с печальной улыбкой (такая же была на его лице во время передачи Маурицио Костанцо, когда на него нападали со всех сторон). – У меня даже дома нет. Только работа. Работа и достоинство. А достоинство… Мне их жаль, но этого им у меня не отнять.
72. Дважды рожденный
Палермо, 1992 год
Сегодня ночью свобода скрылась за горой Куччо. Молча скрылась во тьме, стремительная, словно гепард, скользнула под балконами виа Нотарбартоло, пробежала в сухом жаре мая и, никем не увиденная, растворилась во мраке за горой. Там она сейчас и скрывается, думает Джованни.
Простыни сбились. Рядом спит Франческа, волосы разметались по подушке, обнаженная шея, запах роз и надежды. Они легли под музыку «Ринальдо» Генделя. Звук на минимуме. Голос сопрано словно бритва. Он наносит раны, из которых вытекают соленые, чудесные слезы.
Дай мне оплакать
Тяжкую долю
И о свободе грустно вздыхать…
Но сегодня ночью свобода скрылась за горой Куччо. Она должна находиться здесь, рядом – среди мягких, растрепанных волос. Но нет. Она сбежала – никто и не заметил, как она улизнула с кошачьей грацией. Джованни может протянуть руку и прикоснуться к шее своей жены, но свободы здесь больше нет.
В горькую игру он сражается. Теперь, когда они большую часть времени вместе живут в Риме, он может смотреть на нее, но коснуться – уже совсем другой разговор. Для него свобода – это прикосновение. Прикосновение, запах, желание.
Чтобы из мрака
Выйдя на волю,
Лишь состраданьем
Цепи порвать.
Если бы она сейчас проснулась, то спросила бы его, почему он плачет. Раз, другой – и перестала бы спрашивать. Они слишком хорошо друг друга знают. Хватило бы этих нот, которые крюком подцепляют кожу, и этой пустоты, этой мысли об отсутствии, которая копошится в воздухе.
Она бы поняла, почему он плачет. В такие ночи тьма ослепляет. Нужно зажечь свет, чтобы больше не видеть ее, или же дожидаться милости солнца.
Франческа что-то шепчет во сне, но слов не разобрать. Поворачивает голову к Джованни. Губы у нее приоткрыты. Он ей улыбается, глаза мокрые от слез. Протягивает руку, чтобы выключить музыку. Но передумывает. Пусть доиграет. Глупо было бы выключить на этом месте. Ноты затихают, а потом устремляются вверх, словно водопад наоборот, бьют ключом в черное небо. Когда они падают вниз, от них невозможно укрыться.
И о свободе
грустно вздыхать…
Джованни хочет погладить Франческу, но рука замирает, не коснувшись ее волос. Он не хочет будить ее, не этой ночью. Спрашивает себя, где сейчас свобода, по-прежнему ли она скрывается за горой или кому-то удалось сцапать ее.
Но нет, нет. Она, многоликая, притаилась за горой Куччо, вылизывается, и сколько же у нее гримас: свобода притворяться бессмертными, свобода обладать личным пространством, свобода быть себе хозяином, свобода быть свободным. Свобода жить без мишени на спине.
Джованни все смотрит на свою жену. Его веки подрагивают.
Иди ты, любимая, выгони свободу из логова. Схвати ее за уши. Принеси мне ее голову.
– Может, нам дом купить, – вполголоса говорит он Франческе, пока остальные галдят за столом в «Чарльстоне».
Нынче 18 мая, и Джованни чудится, что вдруг вернулись прежние времена. Отметить его день рождения пришли многие палермские друзья. Здесь Антонио Ингройя – молодой, но уже известный магистрат, здесь многие коллеги из старой и новой гвардии. Пришел и Паоло Борселлино, приехал сегодня в Палермо. Джованни никогда бы в этом не признался, потому что кто-нибудь – пожалуй, только не Паоло, который все-таки поддержал его кандидатуру на должность суперпрокурора и с которым у него случилось несколько разговоров начистоту – мог бы упрекнуть его за то, что он уехал из Палермо, но
