Уральская Обь - Дмитрий В. Арбузов

не похожи, это не памятники и не кресты, а двухскатные крыши в длину роста человека, уложенные посреди темного ельника. С торца отдушина, заткнутая деревянной «пробкой», которую родственники, прежде поздоровавшись – три раза постучавшись костяшками пальцев по могиле, – открывают, чтобы поговорить с покойником, передать ему «привет» от живых или чего-нибудь из вещей, сигарет например, и через которую усопшему «наливают». Интересно наблюдать, как иногда крыши лежат целыми рядами, то есть как бы улицами. Складывается впечатление, что находишься над городком мертвых, обитающих за незримыми стенами под землей. Витька, как всегда, впечатлителен до крайности. Неожиданно его беспокойная натура обрела статус глубокого суеверия. Нашептавшись через дырку с покойниками, он настойчиво зашелестел мне в ухо: «Лишний раз не ступай, прямо не смотри, веди себя тихо, а то ночью придут». Манси до сих пор, как и ханты, язычники. Мы рассыпали рис, обходя могилы против часовой стрелки, «раздаривали» усопшим продукты (без подарков являться на погост нельзя). Андрей, конечно же, вел себя более разумно, молча поправлял венки и стряхивал опавшую хвою. Наконец, мы остановились перед длинным рядом красных столбиков, косо расположенных на отдельно огороженной территории один за другим. «Все братья мои родные, – вздохнул Витька, смахивая навернувшуюся слезу. – Рыбаки да бывалые охотники». Я вгляделся в карточки – лица, и правда, большим числом молодые. От чего же умерли, стало мне интересно? Что за мистика? Позже узнал – кто замерз, кто утонул, каждый почил по-своему… Но без «зелёного змия», как выяснилось, не обошлось нигде! Уходили поспешно, не оборачиваясь, бросая за спину еловые веточки. На мансийском кладбище находиться после двенадцати дня и вообще задерживаться нельзя. Но, узрев детские могилы – подобные коробам домишки с крышами, из которых вывалились белые кости, я не смог сдержать свой этнографический восторг и бросился назад. Монины зацыкали на меня, схватили в охапку и потащили с кладбища прочь. Еще запомнилась могила с крышей в виде деревянных саней (копылья ещё сохранились), сквозь которую просвечивал алюминиевый остов детских саночек. Видимо, умерший был по профессии оленевод. «Раньше покойников в землю не закапывали, – вспомнил Андрей по дороге обратно. – Медведи по кладбищу бродили». Медведь и по сей день в мировоззрении манси играет видную роль. Позже я узнал о тотемных головах медведей, свято передающихся из поколение в поколение, что у Андрея тоже есть ящичек, в котором он и его семья хранит шкурки, куда кладёт не глядя ценные предметы, испокон веку отмечая таким действием каждое важное событие в существовании рода.

Днем я заглянул к Терентьевым, проживающим на краю возвышенности ближе к реке. «Муж и жена, большой забор, – случайно пояснил Андрей, когда я стал расспрашивать его о людях деревни. – Что происходит, не видим. Не пьют, много работают, три кровы. Оба охотники. Нина Георгиевна, бывшая учительница, одна ходит в лес на лыжах». Вот мне и стало интересно. Люди оказались замечательные, любящие природу и понимающие её, потому и приехавшие в Сартынью с год назад, чтобы поселиться здесь навсегда.

– В лесу не то чтобы душа отдыхает, она просыпается, – делится впечатлениями Нина Георгиевна, – будто некая пелена смывается с глаз. По-другому начинаешь видеть и принимать всё, само отношение к жизни меняется на корню… Белочку, птичку ли подстрелишь – целое испытание: и жалко, и совестно, и необходимо. Плачешь, извиняешься…

Эти слова были так созвучны с моими переживаниями, что я не сдержался.

– Вы – настоящая героиня! – подытожил. – Попробуй наших московских красавиц в лес затащи!

Но хозяйка просторного сибирского дома, из окон которого открывается панорамный вид на реку, подернутую тихой рябью заполуденной синевы, восприняла мои слова спокойно.

– Это люди, я бы так выразилась, потерянные, – молвила она, и тут же пояснила. – Они не знают другого способа насыщения, кроме накопления материальных благ. Такова основа существования цивилизованных людей, преподнесенная им примером окружающего их бытия – привычка жить «на готовом». Здесь они уверены и серьезны, ведь возможность обрести другие критерии оценки живущему в городе человеку практически не предоставляется возможным… Разобраться же, что так, а что иначе, нам не хватает опыта, а порой даже просто времени, и поэтому мы следуем, как давно уже сказано, путем наименьшего сопротивления по заведомо накатанной колее… Уклад городской жизни затягивает сознание, как водоворот в ловушку-трубу, ограждает человека от мира и с нескончаемым ослепляющим потоком материальных благ подводит его к болезням, закостенелому непониманию происходящего, бессмысленной гибели… Природа же предлагает любить по-настоящему – цельно, сильно, душой как есть, со всеми вытекающими правдами и неправдами. Она формирует прямой взгляд, как говорят охотники – навык не глядеть по-пустому, – и, самое главное, учит ценить бытие не в целом, а сегодняшними моментами – самому что ни на есть добру. Но люди давно ищут выгоду, а не любовь, просчитывая на десять ходов вперёд – внутреннее равновесие нас всё меньше интересует, материальные ценности выступили на передний план; в городе человек мельчает. Разве жизнь без весенних хороводов – это жизнь? Человек человека в упор не видит. Мы забываем об уникальности каждого, своей индивидуальности и предназначении, что жизнь не должна быть четким повторением одной и той же концепции – существующего уклада, который как эстафету вкладывают детям в головы их родители… Ладно! Этот разговор можно вести бесконечно.

И я чувствовал, что не могу не согласиться с её словами… Ведь и правда, мы смотрим на мир стереотипно, оцениваем по внешним признакам. Природа же, непрерывно меняясь, разрушает такой косный взгляд, вынуждает задумываться, меняет стереотип, а в итоге и жизнь человека, личность которого всегда становится тем, что её окружает. Всё хоть раз увиденное и пережитое становится частью тебя. Чем заполняют нас ароматы выхлопных газов и виды помоек, а также сумрачная атмосфера будней, лучше даже не вспоминать… Они отбивают вкус к жизни – вот что страшно: если ад для человека существует, то он уже живёт в нём. Чтобы принять и начать переосмысливать своё существование, личность должна быть духовно зрелой, что невозможно без соответствующего воспитания или опыта – получается замкнутый круг. Увы… Человечество ещё не достигло такого уровня развития, чтобы существование этого круга можно было хотя бы осознать, не то что видоизменить или разрушить.

И тут я снова вынужден был задуматься: исключения всё-таки существуют! Что же позволяет индивидуальности в иной раз не потерять голову и отправиться в путь на поиски счастья? И ответ, как всегда, нашёлся сам собой. Это зерно нигилизма в каждом из нас, нечто абсолютное, обществом, как правило, порицаемое, проявляющее стороны нарциссизма, инфантильности, максимализма… «Я сказала, ешь с хлебом», – здесь, ещё