Интимная Греция. Измены Зевса, похищения женщин и бесстрашные амазонки - Мария Аборонова
В пользу того, что древние греки в данном случае никого не обесценивали, можно привести речь Эсхина против Тимарха от 345 г. до н. э. В ней он рассказывает, как наказывают на основании показаний очевидцев и чем это отличается от осуждения на основании общего знания о качествах человека:
Ибо, кто из грабителей, или воров, или прелюбодеев, или убийц, или вообще из тех, кто совершает величайшие преступления, но делает это втайне, будет нести тогда ответственность за свои поступки? Ведь тех из них, кто попадается на месте, в случае признания немедленно казнят, тогда как действовавших скрытно и отрицающих свою вину предают суду, где истина устанавливается на основании более или менее вероятных предположений[276].
То есть при уличении преступника на месте любого из перечисленных преступлений (список которых, как вы видите, открытый) наказание казнью возможно было применить сразу же, а если деяние было совершено скрытно и очевидцев не было, приходилось вести судебный процесс и полагаться только на мнения. Что бы ни писал Плутарх, при всем уважении, у нас нет оснований считать, что изнасилование не входило в список «величайших преступлений» и что, поймав насильника на месте преступления, его не казнили. Как мы видели в мифе выше, Арес казнил насильника своей дочери на месте и тоже был оправдан, значит, такой вариант наказания был известен. Но у нас также нет оснований считать, что всех пойманных на месте любовников всегда гарантированно казнили.
Если с точки зрения наказания ответственность могла быть одинаковой, поговорим о том, в чем была разница в восприятии нанесенного ущерба ойкосу, когда женщина была изнасилована и когда она изменила своему мужу добровольно. Могло ли что-то склонять в сторону большей тяжести именно прелюбодеяния и почему?
Изнасилование было преступлением, позорящим честь семьи. Оно подразумевало унижение достоинства семьи, чья женщина была изнасилована. Но при этом оно не ставило под угрозу субъективное целомудрие жертвы. Ее определенно никто ни в чем не обвинял.
Об изнасиловании становилось известно сразу, поэтому муж легко мог решить любые вопросы по отцовству возможного ребенка, избегая близости с женой. Если женщина оказывалась в положении, беременность можно было прервать. Угрозы чистоте наследования по крови не возникало.
Измена же была длительной и держалась в тайне. Установить, сколько по времени она продолжалась, было невозможно. И это вызывало огромные сомнения относительно отцовства любых детей, рожденных изменявшей женщиной. Отсюда требование, чтобы замужняя женщина, уличенная в прелюбодеянии, была разведена со своим мужем. Для незамужней женщины вероятные беременности при неофициальных связях ставили под угрозу родословную ее будущего ойкоса. Даже если женщина была вдовой или разведенной, то, что она была способна на такие действия, накладывало тень сомнения на любых ее рожденных ранее или будущих детей.
Там, где отцовство не могло быть определено с уверенностью, существовала вероятность того, что лица, пользующиеся правами граждан, были потомками иностранцев. А мы уже разбирали, как это было важно после принятия закона Перикла о гражданстве. До того как Перикл изменил закон о гражданстве, гражданство приобреталось по происхождению от отца-гражданина. Однако с 451 г. до н. э. дети могли получить афинское гражданство, только если оба их родителя были гражданами Афин[277]. Чем было чревато подозрение в рождении детей от иностранки, поговорим подробно в части про гетер.
То есть мы не видим прямого обесценивания женской половой неприкосновенности. Изнасилование никто не поощрял. Но как говорилось выше, любой судебный процесс, который касался женщины, все равно разбирался между мужчинами, договаривались там опять же мужчины и защищались там исключительно мужские интересы. В некоторой степени можно сказать, что женщина в Афинах была скорее имуществом. Эту параллель можно найти и в двойном использовании греческого слова έγγύη, которое могло означать «брак» или «поручительство», при котором происходила «передача с сохранением права передающему»[278]. Женская роль в передаче имущества заключалось в том, что от нее могли потребовать родить сына, например, для продолжения линии наследования ойкоса. Поэтому соблазнить жену мужчины означало посягательство на его собственность и ставило под угрозу стабильность его состояния. И вот в этом смысле да, неприятно, когда за изнасилование могли назначить всего лишь штраф, потому что мужчина-кириос счел его достойной компенсацией нанесенного ему ущерба. Это указывает на совершенно разный правовой статус в половой сфере у женщин и мужчин. И отражение этого мы видим в древнегреческих мифах. Зевс изменял Гере направо и налево, а она себе такого позволить явно не могла.
Порны и гетеры
Итак, внебрачный секс в Древней Греции существовал. Но прелюбодействовать с чужими женами или приличными женщинами, находившимися под опекой, было запрещено. А как тогда мужчины выходили из этой непростой ситуации? Конечно, на помощь приходили продажные женщины.
Ни у Гомера, ни у Гесиода мы не видим упоминаний о чем-то подобном. Либо они до нас не дошли, либо проституции в те времена просто не было. Что с экономической точки зрения вполне вероятно. Когда вы только вышли из затяжного кризиса, у населения нет лишних денег даже на еду, что уж говорить о деньгах на плотские наслаждения.
Считается, что такая форма труда появилась в Древней Греции не раньше конца VII — начала VI в. до н. э. Историк Геродот пишет о Родопис, современнице Сапфо и Эзопа, живших как раз в VI в. до н. э.[279] Родопис была современницей фараона Амасиса II, то есть жила где-то в 570–526 гг. до н. э., была родом из Фракии[280]. Вместе с известным баснописцем Эзопом они были рабами господина Иадмона. Позже Родопис продали в Египет. И она работала там, пока ее не выкупил Харакс, брат поэтессы Сапфо, и не освободил ее. Получив свободу, Родопис осталась в Египте и, как пишет Геродот, «приобрела огромное состояние», потому что «была весьма прелестна собой». Из чего можно сделать вывод, что, несмотря на свободу, Родопис не пошла в ткачихи или служительницы культа, а продолжила заниматься все тем же, только став, что называется, самозанятой.
Сатир с канфарами
Вазопись художника Финтия. Краснофигурный килик. Аттика, Древняя Греция, ок. 510 г. до н. э. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, 80.AE.31
Получилось у нее, как пишет Геродот, весьма успешно. Но, как честная женщина, на десятую часть своих доходов она купила «множество железных вертелов, на которых можно было жарить
