Александр Кожев: интеллектуальная биография - Борис Ефимович Гройс
Кожев говорит о способности некоторых людей отдать свою жизнь за абстрактные знаки, такие, например, как воинские награды. Эти люди, по-видимому, верят, что после смерти их признание сохранится как часть культурной памяти общества. Другими словами, они верят, что, будучи мертвыми, они всё еще будут включены в сообщество живых.
Но Кожев не разделяет этой надежды. История – это, по сути, история недопонимания человеческой смерти. Однако в конце истории люди придут – или уже пришли – к пониманию смерти как реального ограничения всех своих устремлений. Господа, которые верили в привилегированную форму жизни, которая переживет их в качестве их вневременной идентичности, должны были понимать, что их единственная идентичность – это смерть. Рабочие видели смысл своей жизни в своем вкладе в новый искусственный и чисто материальный мир технологий, но им приходилось умирать посреди этого самосозданного мира.
Если, следовательно, совершенная удовлетворенность Человека представляет собой цель и естественный финал истории, то можно сказать, что история завершается совершенным постижением и принятием / par la compréhension complete / Человеком своей смерти. Но как раз в гегелевской Науке и через ее посредство Человек впервые пришел к полному постижению феноменологического, метафизического и онтологического смысла своей сущностной конечности. Если, стало быть, эта Наука, представляющая собой Мудрость, могла появиться только в конце Истории, то только благодаря этой Науке История и оказалась совершенным образом и окончательно завершенной. Ибо только постигая себя внутри этой Науки в качестве существа смертного, т. е. в качестве свободного исторического индивидуума, Человек достигает полноты сознавания такого себя, у которого больше нет никаких оснований отрицать себя и становиться другим[20].
Становиться другим здесь означает становиться бессмертным, преодолевать собственную смерть. В конце истории люди больше не восстают против своей смерти. Действие отрицания становится действием производства: «…помимо наличного-Бытия существует творческое Деяние, венчающееся Произведением»[21].
Таково последнее утверждение «Введения». Оно проясняет, почему конкретный представитель человечества теряется в постисторическом мире. Ранее Кожев утверждал, что человек – в той мере, в какой он знает о своей смертности, – стремится к бессмертию. Знание о смертности и надежда на бессмертие связаны. В конце истории люди теряют надежду на личное бессмертие. Но это означает, что они забывают также о своей смертности и, следовательно, обо всей философской традиции, которая есть не что иное, как теоретическая рефлексия о человеческой смертности. В то время, когда Кожев читал лекции о Гегеле, он не видел всех последствий полного отказа от перспективы личного бессмертия и считал, что возможно знание о смерти без надежды на бессмертие – даже если некоторые отрывки из «Введения» говорят об обратном. Его размышления о «японском» отношении к смерти означают не что иное, как возвращение бессмертия. Действительно, некоторые формы человеческой жизни должны преодолевать ее конечность – преодолевать смерть индивида как своего носителя. Эти жизнеформы – не просто продукты человеческого труда, используемые следующими поколениями потребителей. Скорее, эти жизнеформы пусты – и готовы к заполнению конкретными людьми, которые пронесут эти формы дальше по историческому пути.
Этот процесс «продолжения» можно мыслить только как бесконечный, а эти формы – как потенциально бессмертные. Мы привыкли говорить о человеческой личности как о чем-то уникальном. Однако слово «личность» происходит от слова «личина» (лат. persona), то есть «маска»[22]. Личность, как и идентичность, – это не ядро моей экзистенции, а скорее пустая форма, которую я получил от культуры, в которой живу, с целью заполнить ее изнутри. После моей смерти ту же форму сможет надеть и использовать другой человек – как военную форму, мантию священника или, если воспользоваться примером Кожева, костюм из театра Но. Моя идентичность создается публичным использованием одной из этих пустых масок. Иначе говоря, идентичность, с которой имеет дело политика идентичности, не имеет ничего общего с религиозной, метафизической концепцией бессмертной души или «истинного Я». Эта идентичность – маска, и она требует заботы и защиты со стороны ее носителей, чтобы пережить смерть и быть переданной следующим поколениям.
Собственно говоря, возможность пережить собственную смерть посредством пустой жизнеформы уже предполагается идеей Кожева о стремлении к признанию, с которой он начинает «Введение». Кожев определяет стремление к признанию как желание быть желанным. Базовые естественные желания, такие как голод или жажда, ведут к потреблению и, следовательно, к разрушению своего объекта: еда съедается, вода выпивается – и то и другое уничтожаются. Но желание быть желанным требует существования и выживания другого: «Так, например, в отношениях между мужчиной и женщиной Желание человечно в той мере, в которой хотят овладеть не телом, но Желанием другого»[23]. Кожев называет такое желание «антропогенным», поскольку, по его убеждению, оно присуще только людям. Это антропогенное желание, считает Кожев, дает начало истории и движет ею: «…человеческая история – это история желаемых Желаний»[24]. Людей связывает между собой не их общность, а стремление к взаимному признанию. Именно воля к самоутверждению делает людей социальными. Мы нуждаемся в других, чтобы получить признание: «…общество человечно только как совокупность Желаний, которые распространяются друг на друга и желаются только как Желания. Человеческое, или, лучше сказать, очеловечивающее, Желание – то самое, что учреждает свободного и исторического индивида, который знает о своей индивидуальности, свободе, истории и, наконец, о собственной историчности»[25].
Антропогенное желание отличается от животного тем, что оно направлено не на реальный, положительный, данный объект, а на другое желание:
Чтобы человек воистину стал человеком и отличался бы от животного как по сути, так и фактически, нужно, чтобы его человеческое Желание на самом деле взяло в нем верх над его животным Желанием. Но желаемое – это всегда что-то, что составляет ценность для желающего. Высшая ценность для животного – это его животная жизнь. Все Желания животного в конечном счете определяются его стремлением сохранить собственную жизнь. Значит, Желание будет человеческим тогда, когда оно пересилит желание самосохранения. Иначе говоря, человек «удостоверяет» свою человечность только тогда, когда рискует своей (животной) жизнью ради удовлетворения своего человеческого Желания. <..>
Желать Желание другого, стало быть, в конечном счете означает желать, чтобы ценность, которую я собой являю или «представляю», была бы ценностью, желаемой этим другим: я хочу, чтобы он «признал» мою ценность своей собственной, я хочу, чтобы он «признал» меня самодостаточной ценностью. Иначе говоря, всякое человеческое, антропогенное, порождающее Самосознание и человечность Желание сводится в конечном счете к желанию «признания»[26].
То, что Кожев называет самодостаточной ценностью, есть, как мы помним, небытие. Желание, утверждает он, есть знак отсутствия
