Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
Её советский партнёр Фадеечев, плотный и несколько массивный, блестящий танцор, справедливо разделил значительную часть успеха.
Николь Хирш».
Одна из газет просто дала заголовок – «Плисецкая и Фадеечев – мерси!»
Покорить Париж и умереть… Так можно перефразировать расхожее выражение советской мифологии. Но она умирать не собиралась. Всё только начиналось.
Казалось бы, в советском посольстве во Франции Плисецкую должны были с восторгом на руках носить. Вот оно продвижение советского искусства, русской культуры, ставящее крест на холодной войне, о котором можно только мечтать! Причём они-то палец о палец не ударили, чтобы всё это состоялось. Однако у соотечественников в Париже на уме – только козни и подозрения.
Прилетев в Париж, Плисецкая поселилась в отеле. Но Арагоны тут же запротестовали: будешь жить только у нас. В посольстве скрепя сердце согласились. Всё-таки Луи Арагон – главный редактор газеты французских коммунистов, друг Мориса Тореза и Пабло Пикассо, работал как раз над историей СССР…
И Плисецкая с головой окунулась в вольную парижскую жизнь. От бесконечных встреч с французской творческой элитой и просто мировыми знаменитостями шла голова кругом. И было от чего. Ингрид Бергман захлебывалась от восторга: «Вы сказали о любви всё, но без единого слова», – и уговаривала бежать от коммунизма, обещая помощь. В знаменитом ресторане «Максим» она будет обедать с Сальвадором Дали, который на русском языке произнесёт детскую считалку: «Божия коровка, улети на небо, принеси мне хлеба…». В её грим-уборную ворвётся сам Сергей Лифарь с криком, что она лучшая балерина века! Но будет без конца рассказывать о своей партнёрше Оленьке Спесивцевой, об агентах НКВД, подстерегающих на каждом шагу, и письмах Пушкина… И она с величайшим вниманием и терпением будет всё это слушать, потому что Лифарь будет её водить по улочкам Парижа. Именно он познакомит её с Коко Шанель. Когда та протянет для приветствия свои сухопарые руки, то Майя (ну ничего не могла с собой поделать, пристрастие к правде во всём отравляло ей жизнь) заметит, что кожа вокруг запястий подло выдаёт её возраст. Шанель было уже за восемьдесят. Они понравятся друг другу, две великие женщины-красавицы. Коко покажет коллекцию и предложит Майе что-нибудь выбрать. Ещё не привыкшая к таким шикарным подаркам, она растеряется. Тогда Шанель попросит одну из манекенщиц снять с себя невероятной красоты белый шёлковый костюмчик, который она только что демонстрировала. Пусть Майя примерит. Плисецкая не просто примерила, но и прошлась, подражая самой Шанель. Экзамен был сдан. Коко зааплодировала. Затем они поднимутся на второй этаж, где французский модельер продемонстрирует свои украшения – браслет от кузена царя Николая II, бусы от Марии Антуанетты… Но не подарила. Память о царствующих особах оказалась дороже.
Так Лифарь навсегда завоюет расположение Плисецкой. Она даже станцует в его «Федре».
Триумфальным станет и второй приезд Плисецкой в Париж, весной 1972 года, уже с труппой Большого театра. Но ей не повезёт, хотя при ней её амулет – станцованные пуанты времён училища. Она подхватит грипп, и два спектакля придётся совсем отменить. В остальных будет танцевать через силу. Журналисты это подметят. Им не хватит теплоты в партии Белого лебедя.
«Фигаро», 27 марта 1972 года:
«Майя Плисецкая сохраняет уверенность, царственное благородство, которым мы восхищаемся уже десять лет и больше. Правда, в виде меры предосторожности она сократила знаменитые 32 фуэте, а Белый лебедь очаровал бы нас ещё больше, если бы в этом императорском исполнении было чуть больше эмоций. Артистка такой репутации должна сохранять, по меньшей мере, владение всеми своими “козырями”, которые она от нас спрятала».
Кто знал Майю хорошо, тот знал и то, что у неё иногда тоже что-то не получалось. «Бывало и так, что я только на третий или четвёртый спектакль после премьеры “разгонялась” по полной, набирала ту силу и красоту образа, который был необходим», – признавалась она совершенно искренне.
Но подавляющее большинство прессы и зрителей не могли насмотреться на красоту танца балерины.
«Франс-суар», 27 марта 1972 года:
«Не думаю, что сегодня в мире существует танцовщица, которая может сравниться с Плисецкой в “Лебедином озере”. Описать её танец словами трудно: если сказать, например, что она непревзойдённо двигается, это никак не передаст исходящее от неё очарование. Майя превращается из женщины в лебедя, становится волшебным существом. Своё перевоплощение она выражает, заставляя струиться волнообразно плечи, руки, кисти, всё это кажется сверхъестественным… Есть нечто неизмеримое в её волнующем исполнении Белого лебедя или изощрённо-жестокого лебедя Чёрного».
«Юманите», 21 марта 1972 года:
«Плисецкая – королева лёгкости и точности движений. Какой стиль, какая элегантность в дуэте второй картины! Чаруют её пор де бра и красота прославленных струящихся рук. Это уже не имитация лебедя, но чистая поэтическая линия. Эмоция здесь на втором плане».
«Монд», 22 марта 1972 года:
«Всякий раз, когда я смотрю на танцующую Плисецкую, я вижу не балерину, а только её танец. Это исключительное восприятие – не замечать тела танцовщика или танцовщицы, но только движения и их протяжённость в пространстве. Это магический эффект – артист всецело растворяется в движении».
Во время пребывания Плисецкой в Париже шло новое ревю «Зизи, я тебя люблю!» знаменитой французской балерины Зизи Жанмер, жены Ролана Пети. И она отправилась в Казино де Пари, так как страстно любила всё новое и яркое. При встрече Зизи сказала: «Тебе стоит поехать в Марсель. Ролан хотел бы сочинить для тебя балет, у него есть грандиозная идея!» «Это пока вряд ли возможно! – ответила Плисецкая. – Но почему бы ему не приехать в Москву?!»
С Роланом Пети, именитым танцовщиком и хореографом, Майю познакомят Арагоны. Он уже тогда чувствовал себя классиком ХХ века. Это знакомство выльется в её самый короткий балетный «роман», но маленький шедевр, как говорила Майя, они создадут.
Кстати, у Луи Арагона был свой интерес. Он перевёл на французский язык стихи английского поэта Уильяма Блейка, и ему захотелось перевести это ещё и на язык балета, что и должны были воплотить Ролан и Майя.
Большой театр, как и предполагалось, не отпустил Плисецкую в Марсель. И Ролан Пети действительно прилетел в Советский Союз вместе с готовым партнёром для Майи – знаменитым Руди Брианом, который в Марселе уже порепетировал. Пети так хотел поработать с Плисецкой, что шёл буквально на всё. Приезд в Большой театр иностранного хореографа ставить балет, чего никогда ещё в советское время не было, вызвал ажиотаж. Пети – не коммунист, не поклонник Маркса. К тому же вид у него был диковинный и сразу врезался в память: он наголо обрил голову, как у Маяковского (для роли в своём балете, поставленном в Марселе) и нарядился, опасаясь диких московских холодов, в енотовую шубу (хотя ещё стояла осень). Французский парфюм стойко проник в репетиционные классы Большого. «Хоть понюхать!» – шутили танцоры из кордебалета.
Всё оказалось просто. С просьбой разрешить Ролану Пети поставить в Большом театре балет Луи Арагон обратился напрямую к генсеку Леониду Брежневу. Так что хотел ли Григорович пускать Пети на своё «поле» или нет, уже не имело значения. Надо было подчиняться. Однако в Большом его балет «Гибель Розы» полностью так и не покажут – только вторую часть. Вновь убоятся секса. Смотреть на то, как Роза по имени Майя роняет свои лепестки, можно было бесконечно. Как смотреть на огонь, на текущую воду. Кстати, Пети как-то даже сказал, что ему хотелось добиться такого же впечатления, как от просмотра знаменитых «Кувшинок» Клода Моне.
А сразу после Нового, 1973 года в Марсель полетела и Майя, чтобы окончательно отрепетировать «Гибель Розы». В январе была намечена премьера в Париже во Дворце конгрессов. Созданный Ивом Сен-Лораном костюм – прозрачный розовый
