Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер
19 сентября 1968 Стокгольм
…Эссе, которые предстоит написать: Арто, Адорно, психотехника (духовная свобода + психологическая дисциплина), «Заметки к опр[еделению] к[ультурной] р[еволюции]» [498].
Вслед за «Death Kit» и Фуко творчество и имя французского драматурга Антонена Арто символизируют путь к безумию как освобождению от всех господствующих условностей и границ.
Теодор Адорно в своих трудах пропагандирует более контролируемую форму интеллектуальной депривации, которая в режиме негативной диалектики отвергает любую идеологическую слепоту и самообман.
Наконец, термин «психотехника» фокусировался на надежде инициировать социальные изменения посредством преобразующего ключевого опыта (наркотики, сексуальность, духовность).
Париж, Франкфурт, Беркли – культурное пространство возможностей для тех, кто сейчас известен во всём мире как «новые левые».
Дети революции.
Вместо того чтобы написать обещанные тексты [499], Cонтаг взялась за полноценный репортаж о своей поездке во Вьетнам. Перечитывая записи в дневнике, она чувствовала себя почти неловко. В течение тех самых двух недель, пока в ее любимом городе Париже бушевала революция, она, сидя в ханойском отеле, пришла к разочарованному выводу, что дети вьетнамской революции – это двумерные полусущества, чья очевидная языковая и культурная конформность с самого начала подрывала всё, что просвещенный субъект связывал с идеалами политического совершеннолетия:
Какой-то частью своего естества я воспринимаю их как детей – красивых, наивных, упрямых детей. И я знаю, что я не ребенок – пусть в их театре мне и приходится играть такую роль [500].
Но какой смысл быть писательницей? Что плохого было в послемайской потуге романтизировать собственное пребывание как преображающий опыт революционной силы? Пробуждение испытали бы не только ее французские знакомые, но и она сама!
Умелыми руками Сонтаг простое путешествие превращается в настоящую «Поездку в Ханой» [501]. Выражаясь пронзительными словами зарождающегося репортажа о пробуждении:
Когда американские радикалы посещают Северный Вьетнам, всё ставится под вопрос – их неизбежно американское отношение к коммунизму, к революции, патриотизму, насилию, к языку, вежливости, эросу, не говоря о более общих западных чертах их личности. Я могу засвидетельствовать это. По крайней мере, мир стал казаться мне намного больше, чем раньше, с тех пор, как я съездила в Северный Вьетнам [502].
Событие, благодаря которому осознаются новые ощущения, всегда представляет собой самый важный опыт для человека. Сейчас это еще и настоятельный моральный императив. Я думаю, что мне выпала удача… <…> Сам по себе такой опыт ведет к глубинным изменениям в личности. Он неизгладим.
Я осознаю отдаленную аналогию с моим последним пребыванием в Париже в начале июля, когда, беседуя со знакомыми, которые были на баррикадах в мае, я обнаружила, что они в действительности не приняли провала своей революции. Причина отсутствия у них «реалистичности», я думаю, в том, что ими и сейчас владеют эти новые чувства, открывшиеся им в течение тех недель – тех драгоценных недель, когда огромное число обычно подозрительных, циничных горожан, рабочих и студентов вели себя с беспримерным благородством, теплотой и непосредственностью по отношению друг к другу. В каком-то смысле юные ветераны баррикад правы в том, что не вполне признают свое поражение, в том, что неспособны полностью поверить, что всё вернулось к предмайской норме, если не хуже. <…> Тот, кто испытывает такие новые чувства <…> никогда уже не будет прежним [503].
Даже если записи в ханойском дневнике не содержат ни малейшего намека на такую трансформацию, в таком писательском настроении открываются врата преображенной ретроспекции, позволяющие перенести на «вьетнамцев» всё, что хочется преодолеть в собственном существовании и обществе. Сонтаг беззастенчиво поддается этому искушению во второй половине своего репортажа. В конце концов, у «вьетнамцев» можно было многому научиться: их истинно целомудренной культуре стыда, в которой полностью отсутствовала вина; их нежной укорененности в локальном, которая способствовала патриотизму, далекому от любого властного шовинизма; но, прежде всего, их радостной поглощенности повседневностью, святой слепоте к любым формам нарциссического самопознания.
В пересказе Сонтаг «вьетнамцы» превращаются в народ из сорока миллионов Симон Вейль, которые каждый день выполняют самые сложные задачи, но при этом делают всё вокруг легким и радостным. Их поддерживает наполненная мудростью цельность, которую легко принять за простодушие.
Вьетнамцы – «цельные» люди, а не «расколотые», как мы. Неизбежно такие люди производят на посторонних впечатление «простодушия». Но при ближайшем рассмотрении их вряд ли можно счесть простыми в том смысле, который дал бы нам право относиться к ним покровительственно. Это не просто – любить молчаливо, доверять безусловно, надеяться без насмешки над собой, действовать храбро, выполнять трудные задания с беспредельными затратами энергии [504].
В то время как на современном Западе люди на протяжении более чем трехсот лет страдали от необходимости рефлексировать и выражать свои мысли посредством языка, во «Вьетнаме» Сонтаг они испытывают освобождение от необходимости постоянно говорить и спорить о том, что их в глубине души объединяет. Это особенно актуально в отношении развития их собственной революции.
Stop making sense[505].
Разве не безнадежный избыток уже сказанного прежде всего беспокоил западные коммуникационные общества? Уводил их дух от скептицизма к цинизму, от навязчивой индивидуализации – в тупики самобичевания, от желанного диалектического снятия – во всё новые внутренние противоречия?
Годом ранее Сонтаг уже исследовала эту гипотезу в эссе под названием «Эстетика безмолвия». Исходя из диагноза формирующего культуру избытка смысла и рефлексии в современности, она обозначила выход в тишине и безмолвии как объединяющем центре современного авангардного искусства.
Немногим более чем за два века историческое сознание превратилось из духа освобождения, из символа открытых дверей, из благословенного просвещения в ношу самосознания, почти неподъемную. Для художника едва ли возможно написать хоть одно слово (создать образ или сделать жест), которые не напомнили бы ему о чем-то уже достигнутом [506].
Вместо того чтобы продолжать изнурять себя в беличьем колесе стремления к оригинальности или разочаровываться в режиме саморефлексии, визионеры, как Сэмюэл Беккет и Джон Кейдж, своими работами указали на тишину как на высший горизонт трансцендентности в их собственном настоящем. Хватит придавать смысл!
Согласно описанию Сонтаг своего недавнего опыта пребывания за границей, «вьетнамец» уже достиг такого выхода за рамки всех противоречий совершенно обыденным образом. Он олицетворял собой прыжок в радикально иное отношение к миру, в котором Сонтаг видела выход из собственного повседневного отчаяния.
Совершенно неожиданно весной 1968 года к ней обратилась шведская продюсерская компания. С
