Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин
Я знал Омулевского во время моего студенчества, когда он был совершенно безвестным сибирским поэтом. Теперь он сделался всероссийской известностью. Он написал большой роман «Шаг за шагом», которым зачитывалась тогдашняя молодежь. Действие в романе происходит в Иркутске, этого не сказано, но это ясно из аксессуаров этого романа. Роман имеет автобиографическое значение.
В кабинете Омулевского я видел фотографический портрет хозяйки квартиры, на обратной стороне которого была надпись: «Чучеле чучелейшему». <…>
Вне казармы я ночевал только два раза, большую же часть ночей спал на нарах с солдатами.
Помню один случай, сильно меня сконфузивший. Солдаты, в которых я возбудил к себе симпатию, советовали мне, ложась спать, не снимать калош: в казарме часто бывают случаи воровства, и в ту же ночь, как я наслушался рассказов о воровстве, мне приснился сон, будто солдат, спавший вправо от меня, стаскивает с меня калоши. Я проснулся и ощупал ноги, мне показалось со сна, что они не в калошах. Я обратился к товарищам, спавшим рядом со мной, с вопросом, не видели ли они, кто снял с меня калоши. Они стали утверждать, что крепко спали и ничего не видели. Проснулось еще несколько человек, и завязался общий разговор. В это время я еще раз ощупал свои ноги, и они оказались в калошах. Я стал извиняться перед моими соседями, что зря разбудил их и побеспокоил. При первом моем признании в моей ошибке с другого конца нары раздался крик: «Бей его в морду, зачем церемониться!»
Купец-беглец
Солдаты, вместе со мной томившиеся незнанием, когда отправят из казармы дальше, посоветовали мне самому позаботиться о скорейшем отправлении меня по назначению, они предлагали мне пойти в канцелярию, рассказать, что я штатский, и попросить передать меня скорее гражданским властям.
В канцелярии, когда я туда пришел, все были удивлены моим появлением, но сейчас же навели справку, написали бумагу, пакет вручили мне и сказали, что я должен отдать его в канцелярию петербургского губернатора. И вот злоумышленник, замышлявший отделить Сибирь от русского государства, сам отправился сдавать себя под тюремный замок. Я пришел в канцелярию губернатора и передал пакет. Отсюда уже не выпустили без конвойного; меня отправили в пересыльную тюрьму, в Демидовском переулке. Теперь на месте ее, кажется, построено здание русского географического общества.
<…>В канцелярии губернатора я очутился комнате, наполненной группами лиц в самых разнообразных костюмах. При каждой группе стоял городовой; это были все люди «дна», сведенные сюда из разных полицейских участков. Тут красовался господин без панталон, но все-таки в фетровой шляпе, хотя и весьма поношенной, а возле него – дамская шляпа с полинялыми лентами. Всех нас соединили в одну компанию и отвели в тюрьму на Демидовском переулке. Принимал нас молодой чиновник. Всю компанию отвели в нижний этаж, но меня он отправил наверх.
Там в одной камере сидели, дожидаясь отправления в провинцию, несколько человек дворянского происхождения; меня поместили в камеру рядом с этой, где сидел один петербургский купец.
Этот мой новый знакомый сам рассказал мне свою интересную историю. Он имел большой, каменный, многоэтажный дом на Ямской улице, имел семью, жену и двоих детей – мальчика и девочку, которые учились в гимназии, и держал извозчичий двор. Бойко он зарабатывал деньги. «По ночам, – рассказывал он, – во двор въезжали иногда до сорока нагруженных возов, и все это «темненькое». Это ввозилось краденое в кронштадтском адмиралтействе железо.
Преступление было открыто, и содержатель извозчичьего двора на Ямской сослан на вечное поселение в Енисейскую губернию. Здесь он начал заниматься извозчичьим промыслом: или стоять извозчиком в бирже, или служить кучером у какого-нибудь барина в гор. Красноярске. Он очень любил свой промысел и уход за лошадьми. В Петербурге, когда он сам был барином и занимал комнаты в бельэтаже, он брал в руки метлу и смет ал навоз с мостовой своего двора.
В Красноярске он попал в кучера к одному из высших чиновников в городе; трезвая жизнь, любовь к труду и честность снискали ему любовь барина. Он сильно грустил о своей петербургской семье, барин очень жалел его и устроил ему бегство из Сибири: он доставил ему подложный паспорт.
Красноярский кучер явился в Петербург к своей семье; в его доме была одна комната, которую можно было изолировать от остальных, ее-то он и занял. От гостей он уходил в свою комнату, а в город выходил загримированным. Так он прожил благополучно несколько месяцев.
Однажды он шел по Невскому, мимо него прошел какой-то господин и назвал его по имени; добровольный узник рефлективно обернулся назад. Это был его старый друг, который чрезвычайно обрадовался встрече. От этого свидания никаких дурных последствий не вышло. Узник Ямской улицы после этого сделался менее осторожным. Он возобновил все свои старые знакомства, сам бывал в гостях и по-прежнему справлял свои именины, но однажды, за ломберным столом, играя в преферанс, он повздорил с одним из партнеров и намекнул на какое-то его грязное дело; тот пригрозил местью.
Действительно, он донес об укрывательстве бежавшего из Сибири. Беглеца арестовали и судили. Он был приговорен к наказанию плетьми и новой ссылке в Сибирь. По ходатайству с. – петербургского генерал-губернатора графа Суворова-Рымникского[190] он был освобожден от наказания плетьми и теперь спокойно ждал высылки.
Одной цепью
Соседняя комната была дворянская, тут ожидали отправления в провинции на места своей родины представители дворянского «дна». Большей частью это – молодые люди дворянского быта, попавшие в участки за попрошайничество на улицах.
Тут находился молодой человек, служивший техником в одном богатом петербургском дворце; его обязанность состояла в ежедневном осмотре кранов водопроводных машин и труб. Ему были доступны все секретные места в богатом доме. Он забавлял свою компанию рассказами о фривольных картинах, которые ему приходилось рассматривать во время исполнения своих обязанностей и которые развешаны на стенах в укромных уголках, прикрытые занавесками. Таковы настоящие нравы тех сфер, которые настаивают на строгом соблюдении нравственности в других, не ихних кругах. И немудрено, что у нас бывали такие явления, что начальниками главного управления по делам печати, т. е. блюстителями нравов, становились такие люди, как Лонгинов, автор скабрезных стихов, или Соловьев, прославившийся рисованием пикантных миниатюр.
Другой молодой человек, с артистической шевелюрой, был сотрудником бульварной прессы, пописывал легкие рассказы.
