Искатели приключений - Кирилл Константинович Андреев
Александр стал страстным охотником. Не только добыча привлекала его. Он любил зеленый шум леса, пряные запахи мха, травы, прелых листьев и лесных цветов. Ему нравилось бродить наедине со своими мыслями и мечтами, он любил треск крыльев диких птиц, выстрелы, стелющийся пороховой дым. Мысленно он много раз строил охотничий дом из неотесанных бревен, с каменным очагом, украшенный звериными шкурами на полу и на стенах, и обязательной книжной полкой в углу. Под потолком были развешаны сети, в кладовой висели медвежьи окорока, мешки с пеммиканом, маисом и кофе. Сжимая ружье в руках, он протискивался сквозь лесные заросли, представляя себе и веря, что его ждет засада или погоня.
Осенью его любимой добычей были дикие голуби, которые тысячами слетались на жнивье. С одного выстрела можно было добыть несколько штук. Жареные голуби жестки, и молодой охотник варил их с картофелем и луком — это было славное кушанье! Диких уток, которые попадались редко, он варил по-охотничьи — в гречневой каше.
Но юноша был торопливым и небрежным охотником. Порох он таскал в аптекарской склянке, отсыпая его на ладонь без мерки, на глаз; дробь лежала просто в кармане — один и тот же номер на всякую дичь: и крупный, № 5, — для охоты на кулика, и мелкий, как мак, № 16, — по воробьиной стае. Когда плохо сделанный деревянный шомпол ломался, он срезал длинную ветку и, очистив ее от сучьев, загонял в ствол пулю, вместо войлочного или кудельного пыжа забивая заряд комком бумаги. Когда кончались пистоны, охотник прицеливался, держа ружье у плеча одной рукой, а другой поднося к капсюлю горящую спичку... Дичь имела достаточно времени, чтобы решить: стоит ли ей ждать, когда нагреется капсюль, или лучше улететь?
Несмотря на все это, Александр стал великолепным стрелком. Он мог попасть в птиц влет даже в темноте, лишь по шуму крыльев. Он сам мне говорил, что едва он берет прицел, мишень начинает приближаться, пока не оказывается как бы на самом конце дула, и он не просто видит, а как бы чувствует мушку так отчетливо, словно она соединена с его пальцами. И тогда он стреляет не целясь, лишь слушая, как беззвучный голос говорит: «так»... Но Александр Степанович в те годы, когда я его знал, стрелял редко: после каждого меткого выстрела его охватывало мучительное сердцебиение...
Когда мальчику исполнилось девять лет, его отдали в Вятское земское реальное училище. Я употребляю слово «отдали», потому что он не очень хотел учиться. У него было лишь два желания: неисполнимое — путешествовать, и исполнимое — читать книги. В конце концов все сводилось к одному и означало: путешествовать в воображении.
В училище юношу преследовали неудачи. Если он бежал по коридору, то обязательно натыкался на директора или инспектора. Если он на уроке пускал в классе бумажную «галку», то она почему-то падала рядом с учителем. Если играл в перышки — это была единственная азартная игра, которой он увлекался, — то его партнер отделывался пустяками, а сам Гриневский, как неисправимый рецидивист, оставался в училище «без обеда». Почти каждый день в классном журнале появлялась запись: «Гриневский оставлен без обеда на один час». Этот час казался вечностью, и Александр Степанович не раз признавался мне, что теперь он часто мечтает, чтобы время текло так тихо, как шло тогда... Одетый в форменную шинель, с тяжелым ранцем за спиной, юный реалист сидел в рекреационной комнате и уныло смотрел на стенные часы с маятником, звучно отбивавшим секунды...
Учился мальчик очень неровно. Превосходная память, пламенное воображение давали ему возможность получать пятерки по истории и закону божьему и пять с плюсом по географии. Арифметические задачи с увлечением решал за него отец: он заслуженно получал пятерки, которые каллиграфически вписывал в журнал учитель против имени Александра Гриневского. Но по остальным предметам отметки колебались между двойками и единицами. И в то время, когда его товарищи бойко переводили мудреные немецкие фразы: «Получили ли вы яблоко вашего брата, которое подарил ему дедушка моей матери?» — «Нет, я не получил яблока, но я имею собаку и кошку», весь немецкий словарь Александра состоял из четырех слов: копф, хунд, эзель и элефант...
Со сверстниками мальчик почти не дружил. По своему развитию он был значительно выше их. После Дефо и Купера он увлекся такими превосходными писателями, как Эдгар По и Стивенсон, и прочитал от доски до доски всех русских классиков. Он читал также научные книги; особенно ему нравился Дрепер и его «История умственного развития Европы». Начитавшись книги де Бароля «Тайны руки», он начал предсказывать товарищам будущее по линиям руки, после чего фамильярную кличку «Грин-блин» сменило прозвище «Колдун», которое произносилось с уважением.
По поведению отметка Александра никогда не превышала тройки. Когда же она выводилась как годовая, это доставляло мальчику немало слез, а дома — жестокие побои и уже реальное оставление без обеда.
Погубила карьеру мальчика страсть к сочинительству.
Он страшно завидовал удивительному по лаконичности сочинению своего товарища Быстрова: «Мед, конечно, сладок». Поэтому он уже в приготовительном классе сочинил стихи:
Когда я вдруг проголодаюсь,
Бегу к Ивану раньше всех:
Ватрушки там я покупаю,
Как они сладки, — эх!
Сторож Иван в большую перемену торговал в швейцарской пирожками и ватрушками. Александр, собственно, любил пирожки, но слово это не укладывалось в размер, поэтому в стихах появились «ватрушки».
Сочинение это имело феноменальный успех. Рослые парни из шестого класса таскали автора на руках по всему коридору и в каждом классе, от третьего до седьмого, заставляли читать вслух свое произведение.
Еще в первом классе, прочитав где-то, что школьники обычно издают журнал, мальчик сочинил целый номер: написал рассказы и стихи, нарисовал несколько иллюстраций и даже акварельных рисунков — Александр прекрасно рисовал и писал акварелью. Отец с гордостью отнес журнал директору училища, и мальчика неожиданно вызвали к нему. Когда он, замирая от страха, вошел в кабинет, то директор — полный добродушный человек — в присутствии всех
