Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер
Разве всё это не оказывалось гораздо более вероятным и реалистичным вопросом институциональной власти? Финансовой поддержки, доступных ресурсов, пропагандистского мастерства, линии правящей партии или церкви, культурного или исторического прошлого и, конечно же, так называемой случайности (один упал с лошади, другой заболел бубонной чумой, но третий и его программа выжили и затем продолжили свой путь с большим успехом)? И разве история науки, как и других областей, не была написана прежде всего победителями и главным образом в интересах их рациональности?
Именно эти вопросы занимали Фейерабенда. Он уже следовал радикально плюралистическим путем, когда в декабре 1967 года, после очередной высокооплачиваемой преподавательской работы в Лондоне (он вел курс, который был включен в список двух университетов и, следовательно, оплачивался обоими), сел на самолет, чтобы вернуться домой в Сан-Франциско через Лос-Анджелес.
Как теперь со странной ясностью увидел Фейерабенд и что он мог, как он полагал, доказать – больше не существовало никакой существенной разницы между подготовительными процессами и, прежде всего, успешными методами, которые приводили к политическим и научным революциям за последние пятьсот лет и могут привести к ним снова в будущем. Таким образом, не было ничего общезначимого, что можно было бы установить или методологически ограничить. Всё это полностью зависело от исследуемого случая и его контекста. Методологически не было ничего, что могло бы обеспечить победу, кроме соответствующей пропаганды победителей. Даже в физике, тем более в ней. Другими словами: вся философская игра в прогресс и истину под священным именем научного знания закончилась. А вместе с ней – и вся игра в научную теорию с абстрактно определяемыми критериями рациональности и методологическими требованиями к достижению прогресса [480]. Для научных теоретиков больше не было никаких предписаний! Всё возможно, ничто не необходимо! Пусть исследователи и их «мы» принимают собственные решения, вместо того чтобы допускать абстрактное, внешнее вмешательство под видом «разума».
Имре был за это ответственен, и значит, Имре должен узнать об этом первым.
Письмо от 17 декабря 1967
Дорогой Имре,
Несомненно: лучшее лекарство от моего нынешнего антитеоретического настроения – история; <…> Карл (Поппер) всегда начинает свои лекции о научном методе (он сделал это в 1952 году, когда я слушал его в Лондоне) <…> с замечания о том, что «научного метода не существует». Именно это замечание я принимаю, а всё остальное, что следует за ним, отвергаю. Единственное теоретическое ограничение (или «определение») науки, которое я готов терпеть, – это то, которое вытекает из принципа всеобщего гедонизма: все элементы науки, несовместимые с гедонизмом, должны исчезнуть (что, конечно, не означает, что людям запрещено быть мазохистами; только они должны практиковать свой мазохизм втайне, а не превозносить его как принцип истины или профессиональной честности, вводя тем самым в заблуждение себя и всех остальных; они могут быть садистами, но, опять же, они должны выбирать своих друзей не с помощью вводящей в заблуждение пропаганды – «сейчас ты сделаешь самое важное, что изобрел человек», – а честно (не в «профессиональном» смысле): «Я садист, ты мазохист, так что давай повеселимся»). Здесь Карл остановился на полпути между Платоном и его собственным «Открытым обществом». <…>
В каком-то смысле тебе намного лучше, чем мне, и я тебе в этом завидую. Ты веришь во что-то вроде истины, у тебя есть идеи, как ее достичь, и, за исключением небольших колебаний <…> ты неуклонно идешь своим путем. А я на данный момент заблудился, и во многом благодаря тебе. Твои лекции о попперианстве ознаменовали собой конец моего догматического сна. Теперь я пробудился, и поначалу я ничего не вижу, кроме того, что реальность, которую я теперь, как мне кажется, воспринимаю, не имеет ничего общего с прежними попперианскими грезами. Конечно, быть попперианцем – это преимущество. Ведь другие философии не просто несостоятельны, но и совершенно отвратительны (вернувшись в Беркли, я только сейчас осознал, насколько плохой может быть философия). Тем не менее должен признать, что я немного растерян, и лучшее, что можно получить в такой ситуации, – это критика <…>
Здесь штормило и было холодно – деревья вырывало с корнем, мой забор разнесло вдребезги, а последняя часть моего перелета из Лос-Анджелеса в Сан-Франциско была настоящим кошмаром. И это не заканчивается, когда заходишь на философский факультет и видишь, какие интересные темы преподают эти чудаки <…> Поппер, может, и неправ, но он всё равно лучший из них. А эти ворчливые идиоты из Лондонской школы экономики даже не представляют, как им повезло.
Итак, четыре месяца работы и одиночества. Я немного переживаю, что мне будет тяжело, но посмотрим.
Береги себя, и всего наилучшего.
Пол
P. S. Мое изложение, конечно, будет не антикуновским, а самостоятельным произведением <…> и называться будет «Против метода» (это отсылка к «Против интерпретации» Сьюзен Сонтаг) <…> мне интересно, как ты собираешься увернуться от моей атаки. Я понятия не имею. А ты? Еще раз всего наилучшего. (Здесь сейчас идет дождь, и крыша протекает.) [481]
Скандал разума.
Как видно, состояние Фейерабенда в первые дни после пробуждения напоминало состояние его шаткого домика на холмах Сан-Франциско: даже самые глубокие корни деревьев были вырваны недавними бурями. Он отнюдь не был уверен, что всё еще находится в своей стихии. В любом случае у него больше не было водонепроницаемой крыши, которая могла бы защитить его от нынешнего града. А сверху продолжала капать ледяная вода.
Признанный во всем мире выдающийся философ не смог дать однозначного ответа ни на один из вопросов, за которые он отвечал в рамках своей профессиональной компетенции:
Что я могу знать?
Просто спроси «науку».
Что я должен делать (как исследователь)?
Руководствуйся общепризнанными принципами разума.
На что я могу надеяться?
В конце исследовательского процесса ждет «Истина».
Как и на центральный вопрос его и, возможно, всякой пробудившейся экзистенции:
Кем я являюсь и что я вообще здесь делаю как человек, способный задавать вопросы?
По крайней мере, на этот вопрос можно получить ответ, глядя в зеркало:
Мне сорок три года, у меня есть наполовину выкупленная недвижимость, и я за 18 000 долларов в год из государственного бюджета делаю вид, что у меня есть некий привилегированный доступ или метод ответить на важные вопросы, стоящие перед человечеством.
Кто воплощал скандал разума в этой ныне совершенно
