Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин
Судьба отнеслась к Шашкову суровее: долг перед семьей заставил его превратиться в неусыпного журнального работника. Несмотря на превосходство в начитанности, из него вышел только шаблонный западник.
Приговор
Через три года нашего тюремного сидения, наконец, был получен судебный приговор. Наше дело разбиралось в московском отделении сената. Московские сенаторы обсудили наши деяния, определили меру нашей преступности, но мы не видели в глаза своих судей, мы с ними ни одним словом не обменялись.
Новость эту принес мне караульный офицер в то время, как он обходил камеры. Я думаю, что он нарочно пошел в обход по камерам, чтобы сделать мне эту любезность. Он подошел ко мне и сказал: «Вы осуждены на 5 лет на каторгу». Генерал-губернатор Хрущев приказал полицеймейстеру, чтобы обряд гражданской смерти надо мной был совершен самым ранним утром, когда на базарной площади еще не собрался народ.
В день обряда меня подняли с постели в 4 часа утра и доставили в полицейское управление, которое находилось там же, где оно и теперь, т. е. в Новой слободке, недалеко от церкви св. Илии. Здесь меня посадили на высокую колесницу, повесили мне на грудь доску с надписью. Эшафот был устроен на левом берегу Оми, между мостом и устьем реки, т. е. при входе на тогдашнюю базарную площадь. Переезд от полицейского управления до эшафота был короткий, и никакой толпы за колесницей не образовалось.
Меня взвели на эшафот, палач примотал мои руки к столбу; дело это он исполнил вяло, неискусно; руки его дрожали, и он был смущен. Осталось у меня в памяти, что полицеймейстер, молодой красивый и симпатичный человек, кротким голосом сказал: «Палач своего дела не знает». Затем чиновник прочитал конфирмацию. Так как время было раннее, то вокруг эшафота моря голов не образовалось; публика стояла только в три ряда. Я не заметил ни одного интеллигентного лица, не было также ни одной дамской шляпки.
Продержав меня у столба несколько минут, отвязали и на той же колеснице отвезли в полицейское управление; здесь я нашел всех своих товарищей, которые были собраны, чтобы выслушать часть конфирмации, относящуюся до них. Я, признанный судом главным злоумышленником, был первоначально приговорен на 15 лет на каторгу; суд нашел какие-то смягчающие обстоятельства и ходатайствовал о сокращении срока каторги до 5 лет; ходатайство его было удовлетворено. Остальных моих товарищей присудили к ссылке на поселение с лишением всех прав. Ганкину, кажется, были зачислены в наказание высиженные им в тюрьме три года. Колосова и некоторых других признали непричастными к делу.
Я был осужден на каторжные работы в нерчинские заводы, но так как наше преступление заключалось в пропаганде сепаратистических идей в Сибири, то генерал-губернатор Дюгамель, предшественник генерала Хрущева, отсылая следственное дело в Петербург, просил всех нас выдворить из Сибири. Удовлетворяя эту просьбу, петербургское начальство приказало отправить меня в крепость Свеаборг, где находилась арестантская рота военного ведомства с каторжным отделением при ней. Моих товарищей по делу разместили в Северной России. Три товарища: Ядринцев, Шашков и Ушаров угадали в Шенкурск, Архангельской губ., Щукин в Мезень и Усов – в Каргополь, Олонецкой губернии.
Были приняты меры, чтобы вечером в день моей казни меня отправить в Свеаборг. Ко мне явился полицеймейстер с поручением от генерала Хрущева спросить, как я желаю быть отправленным— по этапу или с жандармами. Я предпочел последнее.
Спустя некоторое время полицеймейстер явился с новым поручением от генерала. Севастопольский герой, генерал-губернатор, прислал его спросить, не желаю ли я обратиться к генералу с какой-нибудь просьбой, я попросил генерала разрешить мне взять с собой мои книги. Полицеймейстер доложил мою просьбу, и я получил разрешение отобрать своих книг на пуд весом. Генерал велел сказать мне, что книги будут отосланы в Свеаборг казенной посылкой.
Этот день до вечера я провел со своими друзьями. Перед сумерками меня вызвали в кордегардию. У ворот замка стояла уже тройка, запряженная в повозку. Меня ввели в комнату караульного офицера и позвали холодного кузнеца, чтобы заклепать кандалы на моих ногах. Кузнец оказался тот самый, сына, которого я учил грамоте. Лицо его было грустно, глаза опущены в землю, он смущался тем, что ему пришлось невольно совершить неблагодарность.
Явился мелкий полицейский чиновник, чтобы описать мои приметы; он сел к столу с листом бумаги, а меня поставили перед ним. Чиновник поднимет на меня глаза и напишет: «карие глаза», потом опять вскинет глаза: «волосы русые», еще раз посмотрит и напишет; «нос обыкновенный»; ряд обыкновенных примет следует затем непрерывно, после чего он подходит к графе особых примет; он тщательно всматривается в мое лицо и, вероятно, не без радости находит одну примету и пишет: «на носу шрам». Это такая же чиновничья аккуратность, такая же канцелярская чистоплотность, как и та, о которой я писал по поводу полковника Рыкачева, не пропустившего моего подлога. Написав приметы, чиновник перечитал их вслух, и особая примета дала мне почувствовать, что он меня считает за мошенника.
Мои товарищи, назначенные в ссылку, отправились по этапу.
Глава 8
Каторга. «Шествие этапа взбудоражило всю улицу»
«Мои судьи хотели покарать меня, хотели создать для меня тягостную обстановку, обставив меня строгими, даже жестокими сторожами, но жизнь подсунула на место зверей людей с сердцем. Государственный человек предполагает, а жизнь располагает».
Под конвоем
Пространство от Томска до Свеаборга мы проехали в семнадцать дней. На почтовых станциях жандармы, выполняя полученную инструкцию, всегда требовали для меня отдельную комнату во избежание встреч с посторонними лицами, поэтому от этой дороги вплоть до Нижнего Новгорода у меня не осталось никаких воспоминаний.
От Нижнего до Петербурга ехали уже по железной дороге в обыкновенном вагоне третьего класса. Жандармы выбирали всегда уголок в конце вагона; все пассажиры устремляли свои взоры на наш угол и следили за мной молча, не вступая в разговор.
В Петербурге меня завели на несколько минут в
