Александр Кожев: интеллектуальная биография - Борис Ефимович Гройс
С самого начала своей философской биографии Кожев понимал людей как такие пустые формы, которые выглядят как животные, но единственное содержание которых – небытие. Люди манифестировали это небытие на протяжении всей своей истории как готовность рисковать жизнью в борьбе за признание. Но раньше могло казаться, будто на кону в этой борьбе стоит какое-то содержание – власть, богатство или престиж. После конца истории антипотребительский, аскетический образ жизни становится откровением о небытии как единственном содержании человеческого существования.
2
Саморефлексия
Нет сомнений, что, взирая на вечное настоящее постисторического состояния, Кожев огорчен не столько утратой культурных традиций, таких как театр Но или чайная церемония, о которых он говорит в цитированном выше примечании, сколько утратой философского дискурса, Логоса. В своих лекциях о Гегеле Кожев предлагает две разные, хотя и тесно связанные концепции конца истории. Во-первых, история заканчивается, когда рабы / рабочие вступают в борьбу за признание, которое в итоге и получают наряду со своими господами. Во-вторых, конец истории – это момент, когда вопрос «Что я такое?» получает ответ. По словам Кожева, я не могу познать и признать себя, если меня не признают другие: «Следовательно, человек существует в реальности или в истине только как признанный другим, и только в признании этого другого и посредством его признания он существует также в себе и для себя». Он «„субъект“ лишь в той мере, в какой он „объект“: его бытие существует только как объективное бытие»[15]. Бестелесного субъекта не существует – он есть ничто. Небытие нуждается в теле, чтобы проявить себя путем его отрицания. Аскетическое отрицание моего тела в борьбе и в труде – это зрелище, которое я предлагаю другим. То, как другие признают – или не признают – это зрелище, говорит мне, что я за человек.
На протяжении истории на вопрос «Что я такое?» давались различные ответы – например, «я господин», или – «я раб». Но все эти ответы были слишком абстрактными, чтобы определять конкретное человеческое самосознание – и, следовательно, удовлетворить его. Однако в конце истории каждый способен ответить на этот вопрос сам. Почему только в конце истории? Потому что в историческое время люди не были полностью признаны истинными творцами своего мира – казалось, этот мир создан природой, Богом, Бытием или какой-то другой метафизической инстанцией. Только в ситуации, когда человеческие действия отрицания признаются единственным источником человеческой реальности, эта реальность становится познаваемой: действия одного человеческого самосознания могут быть признаны другими человеческими самосознаниями. Только в обществе, где каждый признан всеми, каждое человеческое самосознание способно найти свое место в тотальности человеческого мира – и это место, согласно Кожеву, и является правильным ответом на вопрос «Что я такое?».
Но тут возникает другая опасность. Место исторического самосознания – небытие. Что произойдет, когда самосознание найдет свое место в мире? По-видимому, небытие, которое манифестирует себя в человеческих действиях отрицания, исчезнет. И по-видимому, человеческое самосознание, а вместе с ним и саморефлексия, и самопонимание исчезнут тоже. Другими словами, исчезнет философия. Исчезнет язык, на котором человеческое самосознание может задать вопрос о собственном статусе в мире. Во «Введении» Кожев пишет: «И на самом деле очевидно, что Философия не может быть ничем иным, кроме как формой самосознания. Если Науки, например математические, соотносятся с реальным, которое определяет их содержание (или смысл) через посредство пространства-времени, то Философия соотносится с реальным только через посредство Самосознания»[16]. Ясно, какую жизнеформу в первую очередь имеет в виду Кожев, когда говорит о пустой форме как оппозиции реальности: речь идет о философии как форме самосознания. Существует предположение и даже уверенность, что в конце истории эта пустая форма будет заполнена содержанием. Конец истории – это тот самый момент, когда форма самосознания наполняется содержанием и вопрос «Что я такое?» получает ответ.
Кожев описывает этот момент на примере состояния гегелевского самосознания в конце истории (разумеется, воображаемом). По словам Кожева, Гегель задает философский вопрос: «Что я есмь?» Но его ответ на этот вопрос – не абстрактный, не картезианский (я – мыслящее существо). Гегель понимает себя как этого конкретного человека в этот конкретный исторический момент: «В первую очередь это человек во плоти и крови, который знает о себе, что он вот такой. Этот человек, следовательно, в облаках не витает. Он сидит в кресле за столом и водит пером по бумаге. И он знает, что все эти вещи не с неба свалились. Он знает, что они произведены чем-то таким, что называют человеческим трудом»[17]. Пусть он сам и не выполнял никакой физической работы, Гегель знал, что живет не в естественном, а в искусственном мире, который создан посредством отрицания естественного порядка трудом. Кроме того, этот мир присутствовал в его сознании как мир борьбы за признание. Кожев пишет:
К примеру, он слышит какой-то далекий шум. Но он не только слышит шум. Он также знает, что палят пушки и что пушки – тоже продукты Труда, произведенные на сей раз для Борьбы не на жизнь, а на смерть с другими людьми. Но и это не всё. Он знает: это палят пушки Наполеона в сражении под Йеной. Он, стало быть, знает, что живет в Мире, где живет и действует Наполеон[18].
Самосознание Гегеля действует в небытии. Но это не метафизическое небытие, гарантированное неким вечным метафизическим порядком. Скорее это небытие, которое создается в ходе истории действиями отрицания – войной и трудом. Вопрос, однако, в том, сохранится ли это небытие, когда война и труд перестанут быть действиями, отрицающими существующий порядок. Если небытие исчезнет, саморефлексия лишится своего места и человечество забудет не только свою историю, но и то, что оно живет в постисторическом времени. А значит, постисторическое состояние будет похоже на доисторическое. Люди вернутся к животности и вступят в период варваризации, как его характеризует Кожев.
Чтобы противостоять этой варваризации, необходимо сохранить форму своего самосознания в постисторических условиях и, соответственно, возможность самопонимания – понимания мира и своего места в нем. Однако Кожев не верит, что философ может в одиночку сохранить эту форму, ведь для атеиста, каковым Кожев себя провозгласил, ее сохранение не имеет
