Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
В другой раз в такой буран вслед за Майей выбежала мать, но дочки уже нигде не было видно. Кругом сплошная снежная пелена, свистящий ветер да снежные хлопья, слепящие глаза. «Майя, Майя!» – иступлённо кричала Рахиль, но буйный ветер только относил голос в сторону. Наконец она увидела огромную овчарку по имени Яг, которая тащила Майю из сугроба за воротник, трепыхая ребёнка во все стороны. Ещё несколько мгновений, и Майю занесло бы снегом. Яг очень дружил с Майей, их можно было часто видеть вместе. Майя разговаривала с ним и делилась своими впечатлениями. И когда ей грозила опасность, Яг рычал и оттаскивал от опасного места.
Ко всем этим случаям Майя относилась как к приключениям. И продолжала отважно шалить. В один прекрасный день научная экспедиция отправилась в путь с упряжкой собак с санями и с лыжами. Рахиль случайно выглянула в окно. Перед её глазами на ярком солнце простиралась бесконечная снежная гладь и далеко-далеко за несколько километров вперёд видна была вереница уходящей экспедиции. Но вот позади экспедиции, на расстоянии ста шагов от неё двигалась маленькая, едва заметная точка. Мать схватила полевой бинокль и увидела отважно шагающую самостоятельно Майю. Она быстро призвала спортсмена-лыжника, тот, мгновенно собравшись, помчался за ней вдогонку. Экспедиция прошла километров шесть, и никто из людей не догадывался, что позади них идёт маленькая девочка. Догнав Майю, лыжник посадил её себе на плечи и таким образом доставил домой.
Из дневниковых записей Майи Плисецкой:
«Шпицберген I
Лыжи (далеко уходила). Медведи на льдине.
Собака вытащила из снега.
Путала день с ночью (поляр.) и приходила домой с лыжами или без них (если надоело нести) среди ночи. Отмороженный нос тёрли снегом.
Погнались собаки в овраг. Летела вниз через голову, но не отпускала собаку, которая была на ремне.
Спуски в шахту карбиткой».
На Шпицбергене Майя и брат Алик очень подружились с известным лётчиком-испытателем Михаилом Бабушкиным. Бабушкин играл с детьми, обещал, что покатает их на самолёте. Рахиль Михайловна, испугавшись риска лететь над океаном, не согласилась отпустить детей в полёт. Но дети об этом не знали. И вот в условленном месте Майя и Алик стоят и ждут Бабушкина. Раздался шум мотора, и дети, подняв голову, увидели его самолёт в небе. Майя разочарованно ахнула, а маленький Алик, сжав кулачки и безнадёжно махнув рукой, сурово произнёс: «Ах, какой я дурак». Майя развеселилась. Обладая чувством юмора, она и тут, несмотря на огорчение, не могла не откликнуться на смешное и забавное.
На острове Майя впервые, совсем случайно оказалась на сцене – в самодеятельном спектакле. Чтобы хоть как-то развлечь себя в этом полярном крае, где в тяжёлых условиях добывался уголь, в шахтёрском клубе поставили почему-то оперу. Для детской роли выбрали именно Майю, хотя были и дети из других семей сотрудников «Арктикугля». Может, потому, что дочь консула, а может, заметили, какой весёлой, общительной и раскованной была девочка.
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«В большом клубе, организованном Михаилом Плисецким, был создан самодеятельный театр, руководимый товарищем Ампиловым. Ставили оперу “Русалка” Даргомыжского. Майя играла Русалочку. От природы одарённая необычайной артистичностью, Майя с таким чувством и чистотой, так непосредственно и выразительно произносила фразу “А что такое деньги, – я не знаю”, что весь зал заволновался и многие заплакали.
Кроме роли Русалочки, Майя исполняла танцы цветов. Она буквально поражала всех своими пластичными, красивыми движениями, посредством которых она умела передать впечатление именно от того цветка, который она изображала».
О своём сценическом дебюте вспоминала и великая балерина. Что-то обрывочно помнила сама, что-то по рассказам других:
«На роль Русалочки, произносившей знаменитый пушкинский текст “А что такое деньги, я не знаю” определили меня. То ли из-за нашего махрового советского подхалимажа – отец как-никак консул, то ли я и прям была артистична. Нескромно скажу, была. Если и подхалимничали, то не промахнулись. Я с шиком сыграла свою крошечную роль. Чудом сохранилась выцветшая фотография, где сняты участники оперы. И я в их числе.
Пьер Карден, готовя для издания мой фотоальбом, остановил свой выбор и на этой любительской карточке, невзирая на ужасающее её качество. А вкусу Кардена верить можно. Это было моё первое выступление с театральных подмостков перед публикой».
Успех в «Русалочке» не прошёл даром. Майе так понравилось играть на сцене – быть в центре внимания, получать аплодисменты, что она почти каждый божий день устраивала в небольшой квартирке свои детские представления, танцуя, читая и просто азартно шумя, воображая каждый угол сценой. И это была уже не просто забава от нечего делать. Кипящие внутри эмоции и фантазии требовали выхода. Фамильное лицедейство давало о себе знать. И с этим уже ничего нельзя было поделать. Родителям Майи на Шпицбергене все говорили: «У вас артистка растёт».
Глава вторая
Балетная школа. Реверанс на всю жизнь
Летом 1934 года семья Плисецких приехала в Москву в отпуск. И родители решились отдать дочку в Хореографическое училище при Большом театре. В душе они надеялись, – а вдруг это поможет совладать с неуёмным характером девочки, которая становилась чем взрослее, тем упрямее.
Тётя Суламифь, прима Большого, даже взялась отвезти племянницу на экзамен. Училище находилось в Москве на Пушечной улице.
Её одели, как вспоминала потом Майя Михайловна, во всё белое. Даже белый бант был приколот к её рыжим косичкам. Единственное, что портило подвенечный наряд, ношеные коричневые сандалии. Но других не нашлось. В 1934 году набор будущих артистов балета был небольшой, тогда гремели в стране имена челюскинцев, чкаловцев и стахановцев. И никто штурмом не брал приёмную комиссию. Все больше мечтали стать лётчиками.
И вряд ли бы на неё кто-то сразу обратил особое внимание – никаких азов танца она ещё не знала, стопа не слишком правильная, – если бы участникам экзамена не предложили сделать… реверанс.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«Ну что был мой экзамен. В 34-м году заявлений было мало. Что-то около 30, если меня не подводит память. Ну не тыща, как теперь. От поступавшего требовались лишь годные физические данные, крепкое здоровье, музыкальность – непременно! – чувство ритма. Мы дансантно ходили под музыку, темпы которой намеренно часто ломали, чтобы определить, слышит ли тело эти перемены. В особой цене была природная артистичность.
Мою судьбу решил незатейливый реверанс, отпущенный мною приёмной комиссии. Приёмную комиссию возглавлял тогдашний директор школы Виктор Александрович Семёнов, бывший танцовщик, премьер Мариинского театра. Он женился на юной звезде первого выпуска Вагановой Марине Семёновой и переехал с ней в Москву…
Так вот “Витя Семёнов” после моего реверанса единолично принял волевое, как теперь говорят, волюнтаристское решение – эту девочку мы возьмём. Судьба моя была решена. Я стала учиться балету…»
Майю определили в класс Евгении Ивановны Долинской, чьё имя Плисецкая будет всегда вспоминать с добрым душевным теплом. В архиве балерины я найду записки от Долинской, которую Майя приглашала на свои балеты. В одной из них педагог писала, что болеет, никак не сможет прийти на спектакль, ей жаль, она очень любит Майю…
Долинская очень симпатизировала новой ученице. Чувствовала талант необыкновенный. Но неуёмный характер Майи давал о себе знать. Ей многое давалось легко, поэтому заниматься монотонной отработкой позиций, азов танца было скучновато. Она хотела сразу танцевать. Хорошо, что Бог наделил Долинскую терпением сполна.
