Короче, Пушкин - Александр Николаевич Архангельский

В молчанье шел один ты с мыслию великой…

О люди! жалкий род, достойный слез и смеха!

Жрецы минутного, поклонники успеха!

Как часто мимо вас проходит человек,

Над кем ругается слепой и буйный век,

Но чей высокий лик в грядущем поколенье

Поэта приведет в восторг и в умиленье!

В последней строке упомянут поэт – из будущих поколений, который придет в восторг и умиленье при мысли о незаслуженно оскорбленном полководце. Как здесь и сейчас понимает полководца только Пушкин. И тут самое время вернуться к сознательно пропущенным нами строкам:

И, в имени твоем звук чуждый не взлюбя,

Своими криками преследуя тебя,

Народ, таинственно спасаемый тобою,

Ругался над твоей священной сединою.

И тот, чей острый ум тебя и постигал,

В угоду им тебя лукаво порицал…

Народ изображен жестоко; но есть неназванный лукавый порицатель, который еще хуже, потому что все понимает – и предает. Кто он? Историки указывали то на Кутузова, то на Ермолова, который плел интриги против неповинного Барклая. Возможно. Но эпитет “лукавый” в пушкинской системе координат закреплен был за царем Александром: “властитель слабый и лукавый”. И Пушкин прекрасно знал, что государь не пожелал спасти репутацию своего полководца. Так что здесь поэт сатирически обличает императора. Однако, с третьей стороны, сквозь произнесенные слова начинает звучать умолчание: Пушкин раскавыченно цитирует стихотворение Жуковского 1812 года “Вождю победителей”. Речь, в нем, разумеется, шла о Кутузове:

О вождь Славян, дерзнут ли робки струны

Тебе хвалу в сей славный час бряцать?..

И пред твоей священной сединою

Безумная гордыня пала в прах. <..>

О, сколь тебе завидный жребий дан! <..>

На пиршествах, в спокойствии семей,

Пред алтарем, в обители царей,

Везде, о вождь, тебе благословенье.

Тебя предаст потомству песнопенье.

Пушкин берет готовые формулировки, отнесенные Жуковским к Кутузову, – и переносит их на Барклая. “И пред твоей священной сединою…” (Жуковский) – “Ругался над твоей священной сединою” (Пушкин). “На пиршествах, в спокойствии семей, / Пред алтарем, в обители царей, / Везде, о вождь, тебе благословенье” (Жуковский) – “О вождь несчастливый!.. Суров был жребий твой…” (Пушкин). “Я зрел, как ты, впреди своих дружин, / В кругу вождей, сопутствуем громами, / Как Божий гнев, шел грозно за врагами” (Жуковский) – “В молчанье шел один ты с мыслию великой” (Пушкин).

Пушкин чтил Кутузова, никогда не пытался принизить кутузовский подвиг. Но и не прощал монарху принижения Барклая, которого изображал как Моисея, таинственно спасающего народ – и отвергнутого им вместе со скрижалями. А стихи Жуковского демонстративно умалчивали о Барклае де Толли! Не названо его имя – ни разу – и в самом знаменитом произведении Жуковского времен Отечественной войны “Певец во стане русских воинов”. Хотя друг Пушкина, великий поэт и сердечный конфидент, прекрасно знал, кому Россия обязана планом народной войны – как Кутузову его осуществлением[27].

Но Пушкину мало пародии, мало суровой инвективы по адресу лукавых политиков, мало даже обвинений народу и “жалкому” человеческому роду. В его иерархии упрек поэту в лукавстве жестче и куда серьезней. Именно поэтому он строит параллель между собой и Барклаем: только поэт способен изнутри понять отвергнутого полководца. И здесь вполне осознанно отыграны финальные слова Жуковского в “Вожде победителей”, причем отыграны в рифму: “Везде, о вождь, тебе благословенье. / Тебя предаст потомству песнопенье”. Но если поэта – в восторг не приводит, то какой же он тогда поэт?

Жуковский остается другом, он уже сыграл и еще сыграет в жизни Пушкина благую роль, но Пушкин не желает примириться с поэтической изменой…

Финальным аккордом к этому стихотворению прозвучит письмо генералу Толю (не путать с де Толли) от 26 января 1837 года. Остается меньше суток до стрельбы на Черной речке, а Пушкин думает о генерале Михельсоне, оболганном и забытом потомками. И неважно, совпадал ли “настоящий” Михельсон, каратель Пугачевского восстания, с тем образом, который “поставлял” поэту Толь. Как неважно было, сильно ли расходится реальный Котляревский с пушкинским портретом в “Кавказском пленнике”. Главное, мотив предательства и клеветы и ее преодоления. “Как ни сильно предубеждение невежества, как ни жадно приемлется клевета, но одно слово, сказанное таким человеком, каков Вы, навсегда их уничтожает… Гений с одного взгляда открывает истину, а Истина сильнее царя”.

20. Вы мне теперь старичка подавайте

31 июля 1836 возобновилось общение Дантеса и Натальи Николаевны: она начала выходить после родов. 6 августа откроется бальный сезон на Островах, и современник напишет: “Бал кончился. Наталия Николаевна в ожидании экипажа стояла, прислонясь к колонне у входа, а военная молодежь, по преимуществу из кавалергардов, окружала ее, рассыпаясь в любезностях. Несколько в стороне, около другой колонны, стоял в задумчивости Александр Сергеевич, не принимая ни малейшего участия в этом разговоре…”

Будущий пушкинский секундант Данзас вспоминал: “После одного или двух балов на Минеральных Водах, где были г-жа Пушкина и барон Дантес, по Петербургу вдруг разнеслись слухи, что Дантес ухаживает за женой Пушкина”. “Последовала и реакция Марии Барятинской, она записала свои впечатления от очередного бала в Павлине 17 августа: «Вначале я веселилась»”. Потом следует тринадцать зачеркнутых строк, где речь явно идет о Дантесе. После чего запись: “Раухи пригласили Александра Трубецкого и Геккерна[28] сесть за наш стол. Я почти словом с ними не обмолвилась”. И снова уже тридцать четыре зачеркнутые строчки.

Но и это еще не беда. Дантес был в это время в моде, в том числе у пушкинского круга; не обремененный лишним знанием об искусстве, не упомянувший ни одной прочитанной им книги, он в то же время был невероятно легок на подъем, неглуп, а про книги было с кем поговорить и без него. Дантеса принимали Вяземские, Карамзины; на его ухаживания за Натальей все до осени 1836-го смотрели сквозь пальцы, что не было изменой и предательством, но привычной частью обихода. В отличие от лживых слухов о любовной связи Пушкина с сестрой жены Александриной.

В сентябре семейство Пушкиных перебралось на Мойку. В середине октября приехали Карамзины; возобновились вечера в их доме, “на которых с первого же дня заняли свои привычные места Натали Пушкина и Дантес”. Пушкин нервничал, злился; большинство – и в том числе друзья – не могли понять, что именно так его бесит. Рядом