Неукротимая - Гленнон Дойл Мелтон
Всем этим я планировала поделиться на вебинаре. Очень надеялась, что смогу подготовить женщин, готовых перейти в состояние расовой трезвости, и что их подготовка, в свою очередь, послужит на благо более крупных проектов, которыми занималась та группа активистов, в которой я работала. Планы вебинаров мы отправили лидерам группы – чтобы услышать их мнение, получить критику или одобрение. Внесли коррективы и запостили информацию о вебинаре онлайн. Зарегистрировались тысячи человек. Я отправилась спать.
На следующее утро я проснулась и увидела сообщение от подруги:
«Глен, просто хочу знать, как ты. Слежу за тем, что происходит онлайн. Дай знать, что с тобой все хорошо».
Когда я открыла инстаграм, мое сердце упало. Под постом накопились сотни, а может, и тысячи комментариев, и во многих меня называли расисткой.
Тогда я еще не знала, что в обществе устоялось несколько «допустимых» и в то же время очень противоречивых концептуальных подходов к роли белой женщины в движении за расовую справедливость. Первый: белые женщины – когда они подотчетны и ими руководят цветные – должны использовать свои голоса и онлайн-платформы, чтобы призвать к антирасистской работе других белых женщин. Другой: белые женщины могут использовать свои голоса только лишь для того, чтобы продемонстрировать и подчеркнуть антирасистскую работу цветных. И те, кто придерживался второго подхода, пришли в ярость из-за меня и моего вебинара.
Почему вы пытаетесь учить вместо того, чтобы показать, какую огромную работу уже проделали цветные женщины? Почему вдруг ваше участие – это круто и важно, а участие цветных женщин, которые занимаются этим всю жизнь, должно оставаться незамеченным? Предлагая свой бесплатный курс, вы отбираете кусок хлеба у черных коучей. Предлагать «безопасную среду» для белых женщин, где они могли бы обсуждать расу – неправильно! Белым женщинам не нужна «безопасность», им нужно образование по теме и только. Да ну тебя к черту вообще! Расистка! Ты – расистка, Гленнон! И не более. И всюду это слово – расистка, расистка, расистка.
Я была поражена.
Для меня критика – не в новинку. Я – женщина, которая объявила о своей помолвке с другой женщиной во время национального христианского тура. Меня публично высмеяли и изгнали из всех религиозных конфессий. Я привыкла к тому, что «другая сторона» меня ненавидит. И ношу метку их ненависти, как знак чести. Но огонь со стороны своих оказался чем-то совершенно новым. И болезненным. Я чувствовала себя идиоткой из-за того, что совершила ошибку, раскаивалась, что причинила кому-то боль, и страшно завидовала всем тем мудрым людям, кого этот шквальный огонь не задел. Мне вспомнилась одна поговорка: «Помолчишь, за умного сойдешь». Мне хотелось оправдаться, я чувствовала себя уязвленной, сбитой с толку и напуганной, потому что я ничего так не боялась, как заполучить клеймо поборницы белого превосходства. Это уже дно.
Но, к счастью, я также была женщиной, которая давно поняла, что дно хоть и кажется последней точкой в конце пути, на самом деле это всегда – первая точка, начало чего-то нового. Я знала, это – тот момент, когда я либо добью себя контрольным в лоб из жалости к самой себе и сложу лапки, либо удвою старания и буду продолжать работу, пока окончательно не «протрезвею». И я сказала себе: Дыши. Не паникуй и не барахтайся. Погрузись. Прочувствуй. Сохрани спокойствие. Представь, как должно быть. И сожги все остальное.
И тогда я начала вспоминать.
В детстве моя семья каждый вечер усаживалась на диван и вместе смотрела новости. Это было как раз во времена Войны с наркотиками. Я жила в счастливом пригороде, но в городе обстановка была просто ужасной. Крэк правил балом, и куда ни плюнь – либо «крэк-дети»[15], либо «королевы пособий»[16]. Каждый вечер мы смотрели, как юные черные тела бросают на землю или трамбуют в полицейские машины. А после новостей неизменно начинался сериал «Копы». И моя семья смотрела его, как и миллионы других американских семей. Каждый вечер я наблюдала за тем, как преимущественно белые полицейские арестовывают преимущественно бедных чернокожих. Мы ели попкорн. И смотрели. Просто забавы ради.
Тридцать лет спустя, после Стрельбы в Чарлстоне[17], родительский пригород в Вирджинии гудел, как потревоженный улей, пытаясь решить, как отреагировать на эту тревожную с расовой точки зрения ситуацию, так взбудоражившую сознание американцев. Местная церковь предложила жителям собраться вместе и все обсудить. Мои родители тоже решили пойти.
Они сидели в большом зале, окруженные сотней белых лиц. Женщина встала и призвала собравшихся к порядку. А потом объявила, что она и еще несколько других дам решили высказать свою позицию, отправив гуманитарную помощь в преимущественно черную школу на другом конце города. Она предложила разделиться на несколько групп и выбрать, из чего будет состоять этот пакет помощи. И зал вздохнул с облегчением: Да! Нам нужно общее публичное действие! Внутренний уклад жизни не пострадает и слава Богу!
Моего отца это решение смутило и расстроило. Он поднял руку, и женщина повернулась к нему.
– Я пришел не для того, чтобы посылки отправлять, – поднялся мой папа. – Я пришел обсудить проблему. Я рос в расистском южном городе. Многое из того, чему меня учили касательно черных – ложь, и теперь я это понимаю. Я десятки лет носил этот груз – на совести и на сердце. Теперь я понимаю, что этот груз – не просто ложь, это смертельно опасная ложь. И я не хочу травить ею жизнь будущего поколения. Я хочу избавиться от него, но не знаю, как. И в целом могу сказать – во мне тоже есть расизм. И я хочу вырвать его с корнем.
Мой отец всю жизнь проработал в различных школах, активно помогая детям, которые не похожи на меня. Он каждый день учил нас,
