Жизнь и смерть хулигана. Сергей Есенин глазами друзей и врагов - Арсений Александрович Замостьянов

Если не ошибаюсь, в июне или июле 1921-го года, в то самое время, когда Есенин дописывал последние две главы «Пугачева», по целому ряду причин он находился в крайне нервном и беспокойном состоянии. Некоторое время ему пришлось провести вместе с моим младшим братом. Брат мой, всегда беспечный и ко всем случаям жизни безразличный, на тревожные вопросы Есенина вместо ответа напевал «ростовские песенки». Одна из них очень нравилась Есенину. И не раз его подавленность расползалась в сияющую улыбку, когда брат ему утешительно баритонил:

Ах, в жизни живем мы только раз,

Когда монета есть у нас,

Думать не годится, завтра что случится,

В жизни живем мы только раз, аз, аз.

Железное спокойствие брата всегда подбодряло Есенина. Он мне часто говорил: «Знаешь, я навсегда полюбил твоего – этого».

А «ростовские песенки» в гениальной обработке Есенина озарили лучшие две главы «Пугачева».

Уже в августе того же года изжижданный жить и жить, Есенин, заглатывая слюну восторга, читал мне… не читал, а разрывался, вопил, цепко хватая на каждом слове напряженно-скрюченными пальцами воздух:

Нет, нет, нет! Я совсем не хочу умереть!

Эти птицы напрасно над нами вьются.

Я хочу снова отроком, отряхая с осинника медь,

Подставлять ладони, как белые скользкие блюдца.

Как же смерть?

Разве мысль эта в сердце поместится,

Когда в Пензенской губернии у меня есть свой дом?

Жалко солнышко мне, жалко месяц,

Жалко тополь над низким окном.

Только для живых ведь благословенны

Рощи, потоки, степи и зеленя.

Слушай, плевать мне на всю вселенную.

Если завтра здесь не будет меня.

Я хочу жить, жить, жить,

Жить до страха и боли,

Хоть карманником, хоть золоторотцем,

Лишь бы видеть, как мыши от радости прыгают в поле.

Лишь бы слышать, как лягушки от восторга поют в колодце,

Яблоневым цветом брызжется душа моя белая,

В синее пламя ветер глаза раздул.

Ради Бога, научите меня,

Научите меня, и я что угодно сделаю.

Сделаю, что угодно, чтоб звенеть в человечьем саду.

Есенин плакал.

* * *

В 1922 году мы встретились с ним за границей. Но Запад и заокеанские страны ему не понравились. Вернее, он сам не хотел, чтобы все это, виденное им впервые, понравилось ему. Безграничная, порой слепая, есенинская любовь к России как бы запрещала ему влюбляться. «А, знаешь, здесь, пожалуй, все лучше, больше, грандиознее… Впрочем, нет! – давит. Деревья подстриженные, и птахе зарыться некуда; улицы, только и знай, что моют, и плюнуть некуда…»

Из Берлина приехали в Париж. Он уехал в Америку, я остался в Париже. Вскоре я получил от него письмо, датированное 23 февраля 1923 года. Целиком его приводить и не к месту и не время:

«…тоска смертельная, невыносимая, чую себя здесь чужим и ненужным, а как вспомню про Россию… Не могу! Ей-богу, не могу! Хоть караул кричи или бери нож, да становись на большую дорогу… Напиши мне что-нибудь хорошее, теплое и веселое, как друг. Сам видишь, как матерюсь. Значит, больно и тошно…»

Любовь к России все заметнее и Заметнее претворялась в заболевание. В болезнь страшную, в болезнь почти безнадежную. Берлин, Париж, Нью-Йорк – затмились. Есенин увидел «Россию зарубежную», Россию без родины:

Снова пьют здесь, дерутся и плачут,

Под гармоники желтую грусть.

Проклинают свои неудачи,

Вспоминают московскую Русь.

И я сам, опустясь головою,

Заливаю глаза вином,

Чтоб не видеть в лицо роковое,

Чтоб подумать хоть миг об ином.

Ах, сегодня так весело россам!

Самогонного спирта – река.

Гармонист с провалившимся носом

Им про Волгу поет и про Че-ка.

Что-то злое во взорах безумных

Непокорное в громких речах.

Жалко им тех дурашливых, юных,

Что сгубили свою жизнь сгоряча.

Жалко им, что Октябрь суровый

Обманул их в своей пурге

И уж точится удалью новой

Крепко спрятанный нож в сапоге.

Где ж вы те… что ушли далече?

Ярко ль светят вам наши лучи?

Гармонист спиртом сифилис лечит,

Что в киргизских степях получил.

Нет, таких не подмять, не рассеять.

Бесшабашность им гнилью дана.

Ты Рассея моя… Рас… сея…

Азиатская сторона!

Запил Есенин. Пребывание за границей сделалось для него невыносимым. Нужно было возвращаться домой. Он уехал.

Мог ли успокоиться Есенин в Москве? Мог ли найти себя? Его не узнали – и он никого не узнал. Все изменилось, а он не мог принять всего, и главное, не мог за всем поспеть.

Ах, милый край. Не тот ты стал, не тот.

Да уж и я, конечно, стал не прежний.

После своего возвращения из-за границы, изъездивши всю Россию, Есенин написал много прекрасных поэм, но чуть ли не в каждой из них слышится его оторванность, его неприспособленность к новой жизни.

Есенин пил все больше и больше. Усталость и потерянность стискивали ему горло. Незадолго до самоубийства Есенина умер его друг, поэт Ширяевец. И уже в стихотворении на смерть Ширяевца Есенин предчувствует свою близкую смерть:

Мы теперь уходим понемногу,

В ту страну, где тишь и благодать,

Может быть, и скоро мне в дорогу

Бренные пожитки собирать.

Милые березовые чащи.

Ты, земля, и вы, равнин пески.

Перед этим сонмом уходящих

Я не в силах скрыть своей тоски.

Слишком я любил на этом свете

Все, что душу облекает в плоть…

Вот сейчас я вспомнил одно из ранних стихотворений Есенина, написанное много лет назад. Задолго до его буйного и бурного периода, задолго до его так называемого «хулиганства», задолго до поездки за границу, и задолго, задолго до его возвращения в Россию. Я не знаю, нужно ли сегодня разгадывать сложнейшую трагедию есенинской души. Не лучше ли вспомнить это раннее стихотворение, которое в будущем многое разъяснит.

Устал я жить в родном краю

В тоске по гречневым просторам.

Покину хижину мою,

Уйду бродягою и вором.

Пойду по белым кудрям дня

Искать убогое жилище.

И друг любимый на