Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

Сонтаг не верит в распространенную среди ее кругов теорию заговора, согласно которой тайная клика, действуя в закулисных кабинетах Пентагона, кастрировала конгресс, подчинила СМИ и сделала Джонсона своей марионеткой. Однако она утверждает, что предстоит раскрыть новый, действительно существующий заговор: заговор имеющих право голоса деревенщин за пределами Гудзона, которые в свое время также хотели иметь право голоса в отношении будущего направления развития страны. Их гордость, уязвленная движением за гражданские права чернокожих и мобилизованная самыми мрачными фантазиями о расширении прав и возможностей после войны во Вьетнаме, привела к катастрофической политизации «Хартленда» с середины 1960-х годов. Новым лицом и весьма решительным представителем этих перемен стал преемник Кеннеди Линдон Б. Джонсон.

К сожалению, Джонсон слишком представителен. В отличие от Кеннеди. Если и существует заговор, то он касается (или касался) более просвещенных национальных лидеров, которых до сих пор в значительной степени выбирала плутократия Восточного побережья. Они добились шаткого согласия с либеральными целями, которое преобладало в этой стране на протяжении более чем поколения, – поверхностный консенсус, ставший возможным благодаря крайне аполитичной природе децентрализованного электората, озабоченного в первую очередь местными проблемами [320].

Ситуацию осложнял тот факт, что авангардная академическая среда прибрежных мегаполисов также ощущала себя вновь политизированной. Добрых два десятилетия, движимая попутным ветром экономического бума, она была озабочена прежде всего собственным самопознанием. Теперь же война во Вьетнаме пробудила их от аполитичного сна. Наступало двойное пробуждение. Его уже нельзя было умиротворить ни классической либеральной примирительной риторикой, ни обещаниями дальнейшего потребления.

Со стороны белой оппозиции это привело к откровенно расистскому популизму, наиболее заметным проявлением которого стал бывший актер и герой вестернов Рональд Рейган, с президентскими амбициями готовившийся стать губернатором Калифорнии. Однако в среде университетской молодежи преобладало антипуританство, возлагавшее надежды исключительно на сексуальное освобождение, грядущую , расширение сознания и восторженное преклонение перед безмятежной мудростью учения Востока. В результате войны во Вьетнаме это теперь сочеталось с конкретной культурно-революционной риторикой в стиле Фиделя Кастро, Мао Цзэдуна или даже Хо Ши Мина.

Вы спрашиваете, что сейчас происходит в Америке? Именно это происходит сейчас в Америке, восклицает тогда тридцатидвух-летняя журналистка, обращаясь к читателям уважаемого издания Partisan Review. Никогда прежде она не выступала публично с такой гневной, прямолинейной политической позицией.

Other minds[321].

Сонтаг ясно понимала, что именно эта журнальная статья натолкнула правительство Северного Вьетнама на мысль пригласить ее в Ханой для личного визита. Сочетание новых напряженностей побудило ее весной 1968 года – всего через несколько недель после убийства Мартина Лютера Кинга-младшего – наконец принять давнее приглашение.

Возможно, именно здесь, в самой чужой из всех чужих стран, ей откроются новые способы познания. Если не будущего ее страны, то хотя бы ее собственного, весьма сложного «я». В конце концов, отчуждение «самых чувствительных и утонченных» [322]умов целого молодого поколения, которое она диагностировала в последних предложениях своего эссе об Америке, касалось не только ее отношений с родиной, но и отношений с окружающими. В том числе и с ее ближайшим окружением.

Предыдущее лето 1967 года стало новым витком в этом отношении. Новый роман Сонтаг «Death Kit»[323] (в вольном переводе: «Аптечка первой помощи для мертвеца»; немецкое название: «Todesstation») потерпел фиаско вскоре после публикации. По крайней мере, с точки зрения продаж. Вопреки масштабным маркетинговым кампаниям издательства, этого можно было ожидать, учитывая загадочную, практически бессюжетную манеру, в которой она любила писать. Но что было действительно болезненно, так это реакция критиков.

Хотя дебютный роман Сонтаг 1963 года «The Benefactor» («Благодетель») был высоко оценен самой Ханной Арендт за свою самобытность, нью-йоркская публика больше не боялась выставлять ее литературные произведения напоказ, считая их чрезмерно навязчивыми и практически нечитабельными. «Death Kit» был встречен без особого энтузиазма, на фоне явной враждебности ко всему, что теперь представляло имя Сонтаг в глазах ее сверстников.

17 ноября 1967

Au fond [фр. «в глубине души»] я себе нравлюсь. И нравилась всегда. (Наибольший вклад в собственное здоровье?) Просто я не думаю, что понравлюсь другим людям. И я «понимаю» их точку зрения. Но – если бы я была «другими людьми» – я бы себе очень понравилась.

Боязнь контакта. Я «вижу» других людей. Но безотносительно к себе. <…>

Я забилась в угол со своими громадными потребностями. И все они где-то там! Я клянусь, что не буду выставлять себя в глупом свете [324].

Самовосприятие, которое годами формировало образ мышления Сонтаг. Это не был солипсизм. Скорее, форма межличностной пропасти. Несмотря на то, что она постоянно находилась в окружении других и вела почти патологическую социальную активность, она ощущала себя в духовной изоляции и одиночестве. И куда бы она ни смотрела и с кем бы ни общалась, ее суждение о других всегда было одинаковым:

Совсем нет, другие люди существуют – и по-настоящему. Но не более того. Все они люди лишь в малой степени, практически неподвижные, едва живые, чувствующие или размышляющие. Я должна научить их думать + жить, чтобы мне было с кем поговорить, кого полюбить, кем восторгаться. Я должна их наполнить – как воздушные шары надувают воздухом. <…> они, кажется, не склонны к тому типу видения + энергии, которые движут мной [325].

Этот вердикт она вынесла даже своему сыну Дэвиду. Тому подростку, которого всегда восхваляли другие и который всё еще служил ей последним якорем смысла в самые мрачные часы:

Я знаю только одно: если бы у меня не было Дэвида, то в прошлом году я бы покончила с собой [326].

Дэвид не такой развитый и творчески одаренный, какой я была в детстве, + это его удручает. Он сравнивает меня в девятилетнем возрасте с собой девятилетним; меня тринадцатилетнюю с собой теперешним. Я убеждаю его, что ему необязательно быть таким же способным. У него есть свои радости [327].

Road less travelled[328].

Несмотря на всю горечь настоящего, оглядываясь назад, можно испытывать удовлетворение. В отличие от многих из ее окружения, она, по крайней мере, следовала своему видению:

12 августа 1967

…если бы я не совершила качественный скачок от «Канта» к «Миссис [Д.] Г. Лоуренс», то я никогда не смогла бы писать.

Первым и совершенно необходимым шагом стало – конечно же – расторжение моего брака. Выбор в пользу жизни с Филипом + ее предназначение состояло в создании среды, в которой я могла бы продвигаться всё дальше + дальше по дороге «Канта». Правильный тип удовольствий + правильный тип лишений.