Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов
А интересны ли эти письма и важны ли они для Рида?.. По датам интересны — они обнимают годы, предшествующие второму приезду Рида в Россию и его участию в октябрьских событиях (девятьсот четырнадцатый, пятнадцатый, шестнадцатый); иначе говоря, это как раз те годы в жизни Рида, когда крепло его сознание, мужал его ум гражданина-воителя и, может быть, даже революционера. Стоит ли говорить, что каждая новая деталь, уточняющая эту пору в жизни Рида, бесценна. Это — по датам. А каково все-таки содержание писем?.. Даже в тех отрывках, которые воспроизводит Ли Голд, — и интересно и значительно.
Статья Ли Голда была принята журналом «Иностранная литература» к опубликованию. По счастливой случайности, когда статья была подготовлена к печати, в Москве оказался Олдридж. Я просил предпослать статье небольшое вступление. Олдридж задумался. Потом неожиданно улыбнулся.
— У меня в гостинице нет бумаги, — полушутя-полусерьезно сказал Олдридж. — Нет, это много... — заметил он, когда ему подали стопку бумаги. — Мне достаточно и трех страничек...
На другой день он вернул нам эти три странички — статья была готова. Я прочел статью и вновь, как в тот раз на перроне Белорусского вокзала, когда Олдридж впервые заговорил о Риде, волнение объяло меня.
«Однажды холодным зимним днем, — писал Олдридж, — вскоре после Сталинградской битвы, я стоял у кремлевской стены и смотрел на темную надгробную плиту, под которой вместе с другими героями Октябрьской революции похоронен Джон Рид. Помню, что я сказал себе (или, скорее, обращаясь к этой небольшой плите): «Что ж, дело стоило того, Джек. Разве битва под Сталинградом не явилась величайшим апофеозом жизни всех тех, кто погребен у кремлевской стены?»
Собственно, я не вправе называть его «Джек». Я не мог знать Джона Рида лично, ибо родился примерно в то время, когда он умер. И все же Рид был одной из тех исторических личностей, которые, подобно Джеку Лондону или Пушкину, близки каждому, чье присутствие ощущается как соприкосновение с живым, родным человеком. И при мысли о том, что их больше нет, всегда испытываешь чувство горечи.
Джон Рид умер в объятиях революции, чью зарю он видел и описал в своих репортажах. И эта революция сделала этого сначала по-деловому равнодушного наблюдателя и репортера преданным участником и активным защитником своего дела. Рид умер революционером».
Признаюсь, что только после отъезда Олдриджа я вспомнил, что хотел уточнить и не уточнил смысл его фразы, произнесенной еще на перроне Белорусского вокзала: «Кажется, тридцать два!.. И не только письма». Да, в тот раз Олдридж совершенно недвусмысленно произнес: «И не только письма». Едва ли не на другой день после отъезда Олдриджа я сообщил Ли Голду об опубликовании писем и просил его прислать все, что имеется у него о Джоне Риде. Однако ответ задерживался. Прошла неделя, вторая, третья, а ответа не было.
И вот тогда впервые мне пришла на ум мысль, которая в тот момент, признаюсь, показалась несбыточной. Я увидел себя идущим по парижской улице со звонким названием «д’Обсерватуар», на которой живут супруги Голд-Хови и в квартире которых хранятся письма Джона Рида. «И не только письма...» — какой уже раз повторил я фразу Олдриджа. Но тотчас мной овладело уныние. «Если эти письма почти пятьдесят лет оставались в этой семье и в безукоризненном порядке дожили до наших дней, то на рубеже следующего пятидесятилетия, очевидно, не так-то просто переместить их в иное место». Однако и не просто заставить себя выбросить из головы мысль, хотя и сумасбродную. И я продолжал упорно думать и все чаще видел себя шествующим по парижской улице, теперь уже с совершенно фантастическим для меня названием — д’Обсерватуар.
5
И вот осень шестьдесят первого года, для Парижа самая ранняя — начало октября. Могучие каштаны в парижских парках еще полны листвы. Легко и ярко одеты и пассажиры пароходов и катеров, бегущих по Сене, и посетители больших парижских парков; кстати, сегодня в Париже и особенно в его парках столько детей, сколько их никогда здесь не было прежде, и это больше, чем что-либо иное, свидетельствует, что Париж, вопреки всем бедам и невзгодам нынешней тревожной поры, верит в мир.
А пора действительно тревожная. Стремительной стайкой движутся по Парижу молодые алжирцы — быть может, рабочие, возможно, студенты. Они идут, не останавливаясь, компактной и нерасторжимой группой, будто бы сейчас не яркий полдень с сильным солнцем, которое высветлило город так, как может только его высветлить парижское солнце, а по крайней мере поздний вечер с южным небом, многозвездным. Впрочем, алжирцам лучше знать, что полдень для них не менее опасен, чем полночь. У самых стен собора Парижской богоматери, в двух шагах от географического центра Парижа, нет, не в полночь, а в полдень идет группа юношей алжирцев, как обычно тревожно-стремительная. Неожиданно она оказывается в кольце полицейских, кольцо быстро сжимается, полицейские рассекают группу, уже подняты смуглые руки, уже на панель летит кошелек с мелочью, солнцезащитные очки, газета... (Не хочется вспоминать обо всем этом после того, как Алжир обрел независимость, обрел в неравной и жестокой борьбе, но забыть этого нельзя — ведь это история народа.) Обыск длится две минуты — парижская полиция действует молниеносно. Кольцо разомкнуто. Алжирцы продолжают путь, быть может, еще стремительнее, чем прежде, хотя над Парижем и светит солнце, такое негасимое и сильное, каким оно может быть здесь даже в октябре.
То, что мы увидели тогда перед древними стенами собора Парижской богоматери, потом повторилось у нас на глазах и у стен Лувра и на Монпарнасе, неподалеку от авеню д’Обсерватуар...
Погодите, но ведь авеню д’Обсерватуар где-то здесь? Я пытаюсь уточнить адрес: Париж, 14, авеню д’Обсерватуар, 36. Поистине этот адрес можно повторять, как стихи. Да, это неподалеку от Монпарнаса, в нескольких минутах ходьбы от знаменитого кафе, «Ротонда».
Что затенило улицу: платаны, распростершие тяжелые кроны над тротуарами, или грозовая туча, вставшая сейчас над Парижем? Первые потоки дождя пробились сквозь настил из листьев (это еще не ливень, но он вот-вот грянет), где-то шумно захлопнулись жалюзи, вспыхнула молния, и ярко-белая надпись на синей эмали стала видимой: «Авеню д’Обсерватуар». Вот и заветный тридцать шестой номер. Дворник в фартуке уже гонит воду, пока не очень обильную, — почти московская картина.
— Простите, квартира господина Ли Голда здесь? — кричу я уже из подъезда — хорошо, что я добрался сюда до того, как разразился ливень.
— Да, месье, третий этаж, — говорит он, улыбаясь: ему понятна моя
