Дом номер девять - Цзоу Цзинчжи
Тачка приехала, хорошо, тачка для мусора, тачка для мусора, му… Нет, со мной все в порядке, но я передумал, я, я хочу попросить грузовичок, чистый грузовичок марки «Освобождение», — я не могу везти ее так далеко в мусорной тачке, говорите что хотите, я не боюсь, так нельзя, я не могу так с ней обойтись, у меня есть полномочия, я, может быть, и сирота — сын мученика, но нет, не в этой тачке!
Чэнь Чже, Чэнь Юй, войдите, я прикрою рану, посмотрите на бабушку в последний раз. В последний раз.
Задержание ложки
В двенадцать часов ночи восемнадцатого октября во время патрулирования мы обнаружили, что у Ван Хао все еще горит свет. Нас было пятеро: Цзинь Цзин, Бай Хоу, Сяо Цзяньцзы, Чжан Лян и я. Мы захотели посмотреть, что они там делают так поздно, во всем доме ни одного окна не горит, только у них, на первом этаже.
Разными способами мы попытались проникнуть взглядами через короткую занавеску, закрывающую половину окна.
Отец Ван Хао, голый, забрался на маму Ван Хао, — как мы потом разглядели, тоже голую. Все было очень четким и как будто не по-настоящему — они двигались и в то же время обсуждали, как собрать деньги на велосипед. Рассмотрев все как следует, мы отошли от окна.
Во дворе несли ночную службу двое взрослых, из бойцов «культурной революции», мы постучались. У них обоих были красные нарукавные повязки, один, покуривая, неторопливо рассказывал о своей командировке. Увидев нас, он продолжил говорить о еде в поезде, что-то о мясе, тонком, как бумага, — произнеся слово «бумага», он сжал два пальца. Мы не могли поддержать беседу о тонкой бумаге, поэтому сели, посматривая друг на друга, не зная, как рассказать о том, что видели.
— У Ван Хао горит свет, — вклинилась Цзинь Цзин. Потом покопалась в карманах и повторила: — У них все еще горит свет.
— Не спят? — спросил курящий мужчина.
— Не спят, — ответили сразу двое или трое из нас.
— А что делают? — подняв голову, обратился к нам другой мужчина, читавший напечатанную трафаретом газету.
— Его отец и мать оба голые… Без одежды.
— Занимаются… плохим делом.
Мы говорили недомолвками и еще не упомянули про деньги на велосипед. Мы выжидали.
Двое взрослых не отреагировали, один так и продолжал рассказывать про еду в поезде, другой перелистывал газету. Они, похоже, совсем не считали нашу информацию чем-то важным.
Мы так ничего и не дождались, думали, они тут же что-нибудь предпримут, предотвратят какую-то ошибку — в бурные революционные времена, когда все вокруг напоминало сошедший с путей поезд, нам вдруг открылся совершенно другой пейзаж, выбивающийся из общей картины, — обнаженная плоть и красные повязки никак не сочетались друг с другом. У нас было три фонарика на пятерых, и уже почти месяц мы не спали ночами, бдели, надеялись, что что-нибудь произойдет, и вот наконец произошло, но взрослые восприняли это по-своему.
А еще позавчера мы задержали рабочего пекинского сталелитейного завода, возвращавшегося с ночной смены. Тот шел по ночной улице, гремя алюминиевым судком для обеда, когда Бай Хоу остановил его. В момент задержания мы были взволнованы и напряжены, а он не показывал ни капли замешательства и был очень похож на спокойного бандита — коренастый, с руками небольшими и не заляпанными маслом, как полагается рабочему. Громыхала ложка из нержавеющей стали, лежащая в судке. Когда я впервые услышал этот звук, сразу подумал, что это, наверное, ложка, но мне не хотелось так думать, в ночи задерживать ложку из нержавейки, как ни крути, смешно.
Того человека днем отпустили бойцы «культурной революции» — они пожали друг другу руки, и перед тем, как уйти, рабочий спросил:
— А где здесь поблизости можно купить ютяо[5]?
Бай Хоу ответил:
— У ворот больницы для железнодорожников.
Рабочий ушел, вынув ложку и положив ее в нагрудный карман. Громыхание тут же прекратилось, стало очень тихо.
Тихие ночи — то, что нужно, атмосфера, подходящая революции. Поэтому с делом Ван Хао нужно было разобраться.
Те две красные повязки в итоге сказали нам продолжать патрулирование, не упомянув родителей Ван Хао. Когда мы вышли, нам показалось, что у взрослых есть какой-то секретный план, который они скрывают от нас, так что патрулирование мы продолжали в несколько подавленном настроении.
В окне уже погас свет, все здание погрузилось в темноту.
Мы ходили по двору с фонариками, и Цзинь Цзин сказала:
— Я видела, как его мама крепко сжала ноги. Я себе это представляла по-другому. Мать твою, я вообще-то в этом деле понимаю, но сейчас не время, ты знаешь, позавчера отец Хун Цзюна прыгнул с крыши их дома, мать Ван Хао тоже была там, я ее окликнула: «Тетя!» Ее лицо было белым, как цветы софоры, и она вся дрожала, как будто от страха, но очень быстро переключилась на сегодняшний вечер — просто, твою мать, невероятно. Еще обсуждали покупку велосипеда, она сказала, что нужно собрать деньги на велосипед, зачем его покупать вообще?
— Она говорила, что нужно купить велосипед, собрать денег. Отец Ван Хао молчал. — Я отвечал ей и в то же время играл с фонариком; когда загорался свет, мир неожиданно появлялся, а когда выключался — ничего не было видно; я не знал, где была Цзинь Цзин, поэтому обратился куда-то в ночь: — Раз ты в этом деле понимаешь, можешь мне рассказать?
Ответа не было, я решил спросить других. Цзинь Цзин ничего не говорила, другие тоже, я понял, что среди нас пятерых есть те, кто что-то понимает, а есть те, кто, как и я, не понимает ничего.
Фонариком я высветил силуэты со спины: все были погружены в свои мысли, атмосфера этого вечера расходилась с идеалами революции.
На следующий день после обеда я сидел на ступенях и вдруг увидел отца Ван Хао, возвращавшегося домой, — он был в темных очках и нес в руке обычную черную сумку. Он выглядел очень серьезным, как выглядят успешные и ответственные люди. Я
