Александр Кожев: интеллектуальная биография - Борис Ефимович Гройс
Но сам вопрос о том, является ли она искусством, по сути, вводит в заблуждение. Хотя фотография рождает произведения, которые можно назвать художественными – в них есть субъективность, они могут лгать, они доставляют эстетическое удовольствие, – она прежде всего не вид искусства. Подобно языку, фотография – среда, в которой (среди прочего) создаются произведения искусства. В языке есть место научным рассуждениям, бюрократическим документам, любовным письмам, спискам съестных припасов и Парижу Бальзака. В фотографии – снимкам для паспорта, фотографиям погоды, порнографическим картинкам, рентгенограммам, свадебным снимкам и Парижу Атже[177].
Фотография – это своего рода язык, потому что всё в мире можно сфотографировать, так же как всё можно сказать. Как пишет Сонтаг: «Малларме, этот самый логичный эстет XIX века, сказал, что всё на свете существует для того, чтобы в конце концов попасть в книгу. Сегодня всё существует для того, чтобы попасть на фотографию»[178]. Эта оценка еще более верна сегодня, в эпоху Facebook и Instagram[179].
Кожев, как и Малларме, считал, что всё сущее непременно попадет в книгу – и, по сути, уже попало в «Феноменологию» Гегеля. Так, он пишет, что после конца истории действие мудреца отделяется от человека и входит в книгу. Мир, включая человека, отступает в прошлое. Кожев продолжает: «Материальной опорой вечному „движению“ Понятия будет впредь Книга, которая называется „Логика“: эта Книга („Библия“) и есть вечный воплощенный Логос. Мудрец как Человек, следовательно, бездействует. Но он бездействует как Человек единственно потому, что Человек не может больше действовать с тех пор, как становится возможной Мудрость»[180]. Поскольку философ продолжает жить в истории, ему нужно не объяснять реальность, а, как сказал Маркс, изменить ее. Однако после того как конец истории достигнут, позиция мудреца становится созерцательной. Но мудрец не созерцает мир с целью его понять, ведь к этому моменту мир уже понят. Вместо этого мудрец читает книгу – «Науку логики» Гегеля, постфилософскую Библию, – и следует за круговым, диалектическим движением ее понятий.
Здесь Кожев исповедует свою веру в книгу – заодно с убеждением, что мир уже переместился в книгу. Однако, будучи проницательным наблюдателем своего времени, он не мог не заметить повсеместность фотографии как нового способа коммуникации, который частично расширил, а частично заменил собой язык. Будучи сфотографирован, реальный мир обездвиживается и сам превращался в иллюстрацию и продолжение гегелевской философии – пустую форму, которую следует хранить и беречь. Выбирая между реальностью и языком, Кожев всегда выбирал язык – просто потому, что не верил, что реальность может избежать языка. Поэтому он не верил и в то, что реальность может избежать фотографии.
Однако Кожев собирал не изображения мира, а художественные образы в виде слайдов или открыток. Его коллекция была частью того, что Андре Мальро называл музеем без стен, или воображаемым музеем (Le musée imaginaire). Мальро рассматривает цветную фотографию как медиум, в котором могут быть на равных представлены разные виды визуального искусства – живопись, скульптура, архитектура, витраж, гобелен, мозаика или фреска. В этом смысле фотография – это lingua franca искусства, особенно для простых людей, которые не могут посещать места, где выставлены оригиналы. Открытки, альбомы и книжные иллюстрации можно рассматривать как часть открытого музея для масс, который потенциально делает искусство доступным каждому. Музей без стен Мальро можно рассматривать как предшественника Instagram и вообще искусства в интернете. Однако Мальро отмечает, что фотография, используемая в открытках и иллюстрациях, меняет восприятие искусства, поскольку представляет все произведения искусства в одинаковой рамке, так что небольшой рисунок выглядит так, будто он того же размера, что и большая статуя. Эта стандартная рамка делает сопоставимыми произведения, с трудом сопоставимые в реальности[181]. Кожев использует фотографию именно как общий знаменатель для искусства разных стран и эпох. В этом плане фотографии и коллекция открыток Кожева отражают постисторическое управление исторической памятью. В контексте своих фотографических работ Кожев продолжает стратегию оригинальной неоригинальности, которой он придерживался и раньше, когда представлял собственный философский дискурс как простое повторение гегелевской «Феноменологии духа». И не следует забывать, что, по Кожеву, философия Гегеля сама по себе является повторением реального исторического движения масс, которые посредством войны и труда создали пространство, где эта философия стала возможной. Поэтому неудивительно, что на визуальном уровне воспоминание об этом движении представлено с помощью массового медиума.
Эпилог
Как оставаться человеком после конца истории?
Фотографии Кожева и собранная им коллекция открыток воплощают в себе парадокс, который определяет все его жизненные стратегии и философские труды. Кожев не публиковал большую часть своих текстов. У него был очень узкий круг близких друзей. И он не выставлял свои фотографии, а рассматривал их в одиночестве. Как правило, социальное поведение такого типа предполагает, что человек считает себя носителем необычного, мистического знания, недоступного простым смертным. Однако здесь всё наоборот. На протяжении всей своей интеллектуальной биографии Кожев выступал против любых форм знания, претендующих на то, что их источником послужили некое откровение или «субъективный опыт». И так же резко он выступал против понятия «элиты». Он понимал, что философия адресована всем – не только образованной элите, но и в первую очередь простым людям.
Но тогда почему Кожев не желал становиться публичным интеллектуалом и отстаивать свои идеи на арене общественного мнения? Причина в отвращении Кожева к республике словесности. Его раздражала борьба за публичное внимание и коммерческий успех, в которую были вовлечены интеллектуалы его времени, как и интеллектуалы наших дней. Проблема заключалась не в самой борьбе – Кожев, как известно, был поклонником борьбы за признание, – а в том, что победа в этой борьбе не вела ни к какому реальному результату, ни к какому реальному изменению общества и его законов. Подобно Сократу, Кожев понимал, что существует в культуре, где доминируют софисты, стремящиеся только
