Неукротимая - Гленнон Дойл Мелтон
Возьми меня за руку, малышка. Иди сюда. Мне страшно, мамочка.
– Мне тоже бывает одиноко и некомфортно в самой себе, – прошептала я, убрав прядку с ее щеки. – Помнишь, сегодня на пляже мы смотрели, как маленькая девочка набирает морскую воду в игрушечное ведерко? Иногда я тоже чувствую себя такой вот водой в ведерке. Стою рядом с другими и жалею, что нельзя взять и перелиться в ведро по соседству, чтобы мы могли смешаться друг с другом и не чувствовать, что нас разделяют стенки ведер.
Тиш всегда лучше всех улавливала суть различных метафор (я знаю, малышка, ты чувствуешь что-то, но не можешь объяснить, потому что в реальности этого не существует – так вот оно очень похоже на кое-что другое, что существует в реальности).
Пока она слушала мой рассказ про ведра с морем, ее медово-карие, глубокие, как каньон, глаза расширились.
– Да, все именно так, – прошептала она.
Я сказала ей, что, быть может, до рождения мы все – одно большое море, а потом нас разливают по маленьким телам – ведрышкам. И после смерти наше ведерко опустеет, и мы вернемся в большое море, где и воссоединимся друг с дружкой. Быть может, смерть – это лишь возвращение – из маленьких вместилищ туда, откуда мы все пришли. Может, тогда и исчезнет чувство мучительного одиночества, потому что мы все снова сольемся воедино. И все различия между нами сотрутся. Не будет «ведер», не будет «кожи». Мы снова станем морем.
– Но пока что, – сказала ей я, – ты ведерко с морской водой. Вот почему ты чувствуешь себя одновременно и такой безграничной, и такой маленькой.
Она улыбнулась. И уснула. Какое-то время я просто наблюдала за ней, а потом прошептала ей на ушко, как молитву: Хотя, знаешь, никакое ты не ведерко. Ты уже целое море. И будь им всегда, малышка.
Стюардессы
Однажды утром – мы тогда как раз были в самом разгаре бракоразводного процесса – я позвонила Лиз, попросить у нее родительского совета. У Лиз нет детей, поэтому она все еще в своем уме и высыпается достаточно, чтобы видеть все ясно.
– Знаю-знаю-знаю, – сказала я, – если заглянуть в корень, то все в порядке, все прекрасно и бла-бла-бла. Обычно я и сама себя в этом убеждаю. Но не сегодня. Мне страшно, что я все испортила. Дети сбиты с толку, им страшно, Господи Боже, а ведь я слово давала, что никогда с ними так не поступлю.
– Так, Гленнон, – отозвалась она. – Мне кажется, происходит вот что: твоя семья летит на самолете. Ты – стюардесса, а дети – пассажиры, и это их первый полет. Самолет только что попал в серьезную турбулентность, и теперь его трясет.
– Да. Звучит примерно так.
– Ну вот. А как обычно ведут себя пассажиры, когда начинается турбулентность? Смотрят, как ведет себя стюардесса. Если паникует стюардесса, паникуют и пассажиры. А если она спокойна, то и они. Ты, Гленнон, уже бывалая стюардесса, и тебе ли не знать, что турбулентность только кажется страшной, но от нее самолеты не падают. Турбулентность не смертельна, как и развод. И то, и другое можно пережить. Твои дети этого пока что не понимают, и им страшно. И поэтому они будут смотреть, как ведешь себя ты. Так что твоя задача в этой ситуации – улыбаться им, сохранять спокойствие и разносить гребанные орешки.
Я повторяла это себе каждый день на протяжении всего развода и примерно миллион раз с тех пор: Разноси гребанные орешки, Гленнон.
После я рассказала про эту родительскую мантру своей подруге, и она сказала: «Да, от турбулентности самолеты не падают. Но падают по другим причинам. Что если ваш семейный “самолет” трясет не турбулентность, а что-то посерьезнее? И он действительно падает?».
Примерно год назад подруга моей подруги узнала, что ее дочь-подросток умирает от рака. Это уже не турбулентность. Это взрыв двигателя, которого боимся мы все. Падение камнем на землю с абсолютным осознанием, что живым из такого падения не выбраться.
Та женщина сломалась – начала пить, принимать наркотики и не могла остановиться. Когда девочки не стало, она как раз была под дозой. А другие ее дочери вынуждены были наблюдать за тем, как их сестра умирает, а мамы нет рядом, потому что та сбежала, поджав хвост. Я думаю об этой женщине каждый день. И питаю к ней глубокое сочувствие. А еще мне за нее страшно. Боюсь, что однажды она все же остановится, и в этот миг тишины раскаяние снесет ее, как лавина. Мы не в силах контролировать ни турбулентность, ни трагедии, которые сотрясают наши семьи. Как и весь сюжет жизни в целом. В наших силах лишь выбрать то, как на это отреагирует главный герой. Спрыгнет ли с падающего самолета или схватится обеими руками за штурвал.
Быть родителем – значит с улыбкой разносить орешки во время турбулентности. И когда случается настоящая беда – смерти, разводы, банкротство и болезни, родители смотрят на маленькие лица, видят в них отражение своего страха и думают: Это уже слишком. Я не могу спасти этот самолет. Но мне придется сделать то, что я не могу.
Поэтому мы садимся рядом с ними, обнимаем их и заставляем смотреть нам в глаза, а не на хаос, царящий вокруг. Сжимаем их руки. И говорим: «Смотри только на меня. Здесь есть только ты и я. Все остальное не имеет значения. Я никуда не денусь. Мы будем держаться за руки и любить друг друга. Даже если мы камнем несемся к земле».
Вот что значит быть семьей: неважно, падаем мы или летим – заботиться друг о дружке будем до самого, блин, конца.
Памятки
Каждое поколение вместе с ребенком выносит из роддома определенную памятку.
Вот какую памятку получили наши бабушки: Это – твой ребенок. Отвези его домой и пусть растет. Пусть говорит только тогда, когда к нему обращаются. А вы живите своей жизнью.
А вот какую – наши мамы: Это – твой ребенок. Отвези его домой, и каждый день собирайся с подружками, у которых тоже
