Александр I - Андрей Юрьевич Андреев
От занятий моих с Его Императорским Высочеством великим князем Александром почти ничего нынче не осталось. Распорядок его так устроен, что редко выпадает мне полчаса на то, чтобы продолжить то, что желал я с ним окончить, не в виде скучных уроков, но в виде бесед, в каких оба мы участие бы принимали. Что до чтений послеобеденных, также чрезвычайно редких, действуют они на Его Высочество точь-в-точь как доза опия: засыпает он сразу после начала и не просыпается раньше конца; Ваше Сиятельство угадает без труда, много ли радости мне от подобных занятий и откажусь ли я передать кому-либо другому обязанность, которую исполнить может всякий, кто умеет веером махать и сон навевать. Воспользовался я доверием, какое питает ко мне Его Высочество, дабы ему сделать приличествующие наставления; он их по достоинству оценил, меня поблагодарил, обещал другой порядок завести, но до сих пор ничего не сделано[100].
Впрочем, не один Лагарп в это время негодовал на поведение Александра: например, Протасов, помимо обычных своих сетований на «праздность, лень и равнодушие» великого князя, пишет в мае 1794 года как о чем-то уже твердо установленном – о привычке 16-летнего юноши «употреблять ликёры»[101] (этот слух дошел и до Лагарпа, и Александр оправдывался перед ним, говоря, что лишь «походя ликёру пригубил»).
Здесь же Протасов впервые упоминает и о прогрессирующей глухоте великого князя, который, по его словам, всячески уклоняется от лекарств и советов докторов[102]. По оценке такого наблюдателя, как Ф. В. Ростопчин, этот недостаток начал сильно вредить юноше во мнении придворных: «Что делает Александра неприятным в обществе – так это его глухота; нужно кричать при нем довольно громко, ибо он ничего не слышит одним ухом»[103].
Ко всем бедам великого князя летом 1794 года добавились и впервые в жизни испытанные нравственные страдания. Он стал свидетелем унизительной для него придворной интриги: фаворит бабушки граф Платон Зубов едва ли не во всеуслышание заявлял, что страдает и томится любовной страстью к 15-летней великой княгине Елизавете Алексеевне, а графиня Шувалова всячески разжигала эту страсть и ставила жену Александра в разные неловкие ситуации, которые должны были восприниматься Зубовым как знаки благожелательности. Фрейлина Головина рассказывает о многих деталях этого фривольного спектакля, развернувшегося в Царском Селе. По ее словам, об этой придворной новости Елизавете первым сообщил сам Александр; он говорил «с такой горячностью и тревогой», что той «едва не сделалось дурно». Затем Головина старалась оберегать великую княгиню от ухаживаний Зубова, а в Таврическом дворце – и от его нескромного наблюдения за ней через зрительную трубу, ибо покои Зубова оказались ровно напротив окон Елизаветы Алексеевны.
Но предоставим слово самому Александру, ведь в его письме лучше, чем где бы то ни было, отразились его настоящие переживания в этой тягостной ситуации. 15 ноября 1795 года он писал Кочубею:
Зубов влюблен в мою жену с первого лета нашей свадьбы, то есть вот уже год и несколько месяцев. Посудите, в какое неловкое положение это должно поставить мою жену, которая на самом деле ведет себя как ангел; и все-таки вы согласитесь, что ей ужасно неловко иметь с ним какое-то общение, особенно учитывая, что весь свет о том извещен. Если отнестись к нему хорошо, то это как будто бы одобрить его любовь, а если же отнестись к нему холодно, чтобы отвратить его, то императрица в своем неведении может посчитать, что не ценят человека, который у нее в милости. Чрезвычайно трудно сохранять золотую середину, особенно в окружении таких людей, каковы тут – столь злых и столь готовых сделать мерзости. До сих пор все идет хорошо лишь благодаря советам добрых друзей и принципам моей жены[104].
Столкнувшись с первыми жизненными трудностями, Александр начинал лучше осознавать, как важно ему иметь рядом людей, которые его понимают и на которых он мог бы всецело положиться в тяжелых ситуациях. К таковым, безусловно, относился Лагарп, и даже те неловкие и подчас детские оправдания, которые Александр подыскивал в своих записках к учителю в 1794 году, чтобы объяснить частые пропуски уроков, не должны заслонять глубокого уважения, которое он питал к учителю. Однако швейцарцу в эти месяцы самому пришлось пережить при дворе серьезные испытания.
Собственно говоря, по мнению значительного числа придворных, Лагарпа уже давно не должно было быть в Петербурге. Его «якобинские» взгляды (а на самом деле просто республиканские принципы, выраженные четко и последовательно) вызывали отторжение у многих из окружения Екатерины II. Графиня Шувалова видела в Лагарпе главное препятствие для своего влияния на молодую чету. В мае 1793 года совместными усилиями ее партии и французских эмигрантов швейцарцу была устроена «публичная опала». Во время объявления о помолвке Александра и Елизаветы он оказался единственным, кто вообще не получил никаких наград и отличий. Ф. В. Ростопчин сообщал в эти дни друзьям: «С беднягой очень худо обошлись. […] Он хотел удалиться, и это было бы великой потерей». В результате Лагарп мужественно скрыл обиду, «твердо зная, что ее не заслужил», к тому же сохраняя надежду и дальше, после свадьбы своего ученика, продолжать с ним «все те важные уроки, какие почитал необходимыми»[105]. Тогда методы ведения интриги против него изменились: статс-секретарь и управляющий Кабинетом Ее Величества Степан Федорович Стрекалов, близкий сторонник Шуваловой, предложил швейцарцу «почетную отставку», с тем чтобы тот уехал из России вместе с младшей сестрой невесты Александра, 12-летней баденской принцессой Фредерикой, воспитанием которой Лагарп мог бы дальше заниматься. Но неожиданную помощь швейцарцу здесь оказал граф Н. И. Салтыков, который понял, что, сохраняя присутствие Лагарпа в Петербурге, ему будет удобнее нейтрализовать партию Шуваловой при будущем Дворе великого князя Александра.
В итоге 30 июня 1793 года состоялся долгий двухчасовой разговор Лагарпа с Екатериной II (наедине, на Камероновой галерее в Царском Селе), результатом которого швейцарец остался чрезвычайно доволен, поскольку императрица лично гарантировала ему дальнейшее спокойное продолжение занятий с великими князьями. В канун свадьбы, в сентябре 1793 года, Лагарп получил и свои давно заслуженные денежные награды, и ему даже пообещали орден Св. Владимира 3-й степени.
Однако швейцарец не догадывался, что за этим скрывалась новая ловушка, устроенная теперь лично Екатериной II. В середине октября 1793 года императрица пригласила Лагарпа для нового длительного разговора, в ходе которого он пережил «два самых тяжелых часа в жизни». Выяснилось, что именно швейцарцу, по мысли Екатерины, предстояло подготовить Александра к скорому провозглашению наследником престола, не давая ему усомниться в целесообразности этого шага и в его праве превзойти тем самым родного отца. Екатерина, впрочем, не осмелилась открыто высказать
