Александр Кожев: интеллектуальная биография - Борис Ефимович Гройс

I

История как самоотрицание

1

Борьба за признание

Рассуждение о борьбе за признание Кожев начинает с главы «Феноменологии духа», которую Гегель посвящает анализу самосознания. Чтобы найти собственную истину, пишет Гегель, самосознание должно представить себя другому самосознанию. Затем Гегель описывает условия такого самопредставления:

Но проявление себя как чистой абстракции самосознания состоит в том, чтобы показать себя чистой негацией своего предметного модуса, или показать себя не связанным ни с каким определенным наличным бытием, не связанным с общей единичностью наличного бытия вообще, не связанным с жизнью. Это проявление есть двойное действование: действование другого и действование, исходящее от самого себя. Поскольку это есть действование другого, каждый идет на смерть другого. <..> Отношение обоих самосознаний, следовательно, определено таким образом, что они подтверждают самих себя и друг друга в борьбе не на жизнь, а на смерть. – Они должны вступить в эту борьбу, ибо достоверность себя самих, состоящую в том, чтобы быть для себя, они должны возвысить до истины в другом и в себе самих. И только риском жизнью подтверждается свобода, подтверждается, что для самосознания не бытие, не то, как оно непосредственно выступает, не его погруженность в простор жизни есть сущность, а то, что в нем не имеется ничего, что не было бы для него исчезающим моментом, – то, что оно есть только чистое для-себя-бытие. Индивид, который не рисковал жизнью, может быть, конечно, признан личностью, но истины этой признанности как некоторого самостоятельного самосознания он не достиг[3].

Иначе говоря, человек может обрести самосознание, независимость и свободу только в смертельной битве – через готовность убивать и быть убитым. Только в такой битве человек открывает свою собственную человечность, которая есть чистое небытие. И эта битва не должна иметь иной цели, кроме признания со стороны другого.

Смертельная схватка заканчивается смертью одного из противников или его явной капитуляцией. По Гегелю, победитель становится господином, а проигравший – слугой, крепостным. Используемый Гегелем язык отсылает к отношениям крепостной зависимости, характерным для времен европейского феодализма. Однако в лекциях о Гегеле Кожев предпочитает называть их «господином» и «рабом» и, таким образом, отсылает не только к греко-римской Античности, но и к современному промышленному пролетариату, который, по мнению Кожева, живет в условиях рабства. Рабы признают господ, потому что рабы выбрали жизнь вместо смерти в битве самосознаний. Господа, напротив, правят, потому что в смертельной битве доказали свою человечность – свою готовность рискнуть жизнью, вернуться к изначальному небытию и принять смерть как свою истинную природу. В готовности идти на смертельный риск – готовности убить или быть убитым – Кожев видит истинный источник власти.

Признание означает власть: когда меня признает другой, я обретаю власть над ним – и наоборот. Рассуждение Кожева о господах и рабах имеет ницшеанские обертона. Однако Кожев не разделяет ницшеанское понимание воли к власти как главного двигателя жизни. Его «господин» – не сверхчеловек, уносимый в неведомое и опасное будущее приливом витальной энергии. Ницшеанский витализм чужд Кожеву. Власть господ – это власть небытия, абстрактная, искусственно выстроенная власть, источником которой является готовность к смерти, а не подъем жизни. Характерно, что Кожев пишет: «Риск для жизни актуализируется как смерть. Поэтому можно сказать, что человек подлинно, полностью и безусловно является Хозяином лишь в той мере, в какой он гибнет на поле чести в Борьбе за чистый престиж»[4].

Признание господ как господ определяется не количеством собственности, которое они присваивают в результате битвы. Единственная собственность господ – это смерть, и именно поэтому все господа равны. Принцип равенства изначально аристократический. Лишь позже он начинает распространяться на неаристократические слои общества, пока, в конце истории, этот процесс не приведет к всеобщему равенству.

По мнению Кожева, борьба за признание была движущей силой истории в эпоху Античности и Средневековья и оставалась таковой в эпоху современности. Легко ошибиться, приняв отношения господина и раба в описании Кожева за классовые отношения в описании Маркса, а борьбу за признание – за классовую борьбу. Однако, в отличие от Маркса, Кожев не считает современное государство инструментом в руках буржуазии, всего лишь средством, используемым буржуазией для обеспечения господства над пролетариатом. Понимание государства Кожевом гораздо ближе к анархизму Бакунина, чем к марксизму. Он рассматривает современное государство как машину управления, действующую ради самой себя, а не для представления интересов того или иного класса. Если уж говорить о классах, то следует признать существование политического класса, включающего административный аппарат, армию, полицию и т. д., который следует логике власти и всегда готов к жестокой конфронтации со своими внешними и внутренними врагами. Этот политический класс – наследник аристократии. Буржуазия, напротив, поглощена частными интересами, стремится избегать любых насильственных конфликтов и заинтересована лишь в стабильности и предсказуемости. Современный политический класс отличается от тиранов Античности лишь тем, что не использует свое господствующее положение для удовлетворения личных потребностей и желаний своих членов в той степени, которая была характерна для более ранних эпох. То, что в древности было нормой, сегодня воспринимается как коррупция. Кожев видит в этом влияние христианства с его «пастырской властью», если же использовать терминологию Фуко – сочетание господства и рабства.

Но что насчет рабов? В результате борьбы за признание рабы тоже обнаруживают свою человечность. Ведь они тоже теряют свое место в природе, поскольку теперь не могут удовлетворять свои естественные потребности и желания. Вместо этого им приходится удовлетворять желания господ. Другими словами, рабы оказываются перенесенными в то же небытие, что и господа, пусть даже это небытие принимает другую форму. Но, в отличие от хозяев, рабы не остаются в небытии, которому были преданы. Не имея места в природе, они созидают искусственную реальность своим трудом. В этом отношении рабы обнаруживают и проявляют свою человечность в большей степени, чем господа. Кожев пишет:

Следовательно, благодаря труду и только благодаря труду человек становится человеком объективно, на самом деле. Только после того как он произвел искусственный предмет, человек сам реально и объективно становится чем-то большим, чем природное сущее, не таким, как природное сущее. <..> Следовательно, только благодаря труду человек является сверхприродным реальным сущим, осознающим собственную реальность; как трудящийся он есть «воплощенный» Дух, исторический «Мир», «объективированная» История.

Итак, не что иное, как труд «образует» / «forme-ou-éduque» / из животного человека. Человек «образованный», сбывшийся и удовлетворенный тем, что он сбылся, – это, стало быть, неизбежно не Господин, но Раб или, по меньшей мере, тот,