Позвонки минувших дней - Евгений Львович Шварц
26 июня 1952
Бестолковые дни, не работаю. Вчера болтался без толку. Бестолково и описал свое ощущение прошлого во вчерашних записях на предыдущей странице. Они, люди, которых я вечно вспоминаю в связи с Ленинградом, не кажутся мне умершими. Они при самом легком напряжении внимания представляются мне живыми. Продолжающими жить, но не потому, что входят в мою жизнь, а сами по себе.
29 июня 1952
Вчера я уехал в город. Бродил вечером недолго. В одиннадцать взял такси, заехал за Ганей (это уже сегодня). Погода тихая, первый жаркий день, ясное небо. В аэропорту пусто в здании вокзала. Диванчики, деревянные, длинные, стоят поперек на каменном полу зала, просторного и гулкого. На потолке — сцены, изображающие день авиации. Прохладно. Зато когда выходишь на летное поле, ослепляет летний день. Здесь и в самом деле чувствуется поле. Трава; летная дорожка не видна за ней. Пулковская высота поднимается на горизонте. Ясно различаются здания, купы деревьев, на шоссе вспыхивают пробегающие машины. А тут все замерло. Далеко направо грузят в машину какие-то ящики и больше никого. Я ухожу в зал и возвращаюсь на бетонный перрон, просторный и широкий, но со всех сторон ограниченный волнующейся нескошенной травой. Щебечут ласточки — по карнизам вокзала множество их гнезд. Направо от широкого бетонного прохода, ведущего к летной дорожке, на скамейке сидят трое: пожилой человек, рядом человек помоложе и девушка. Все трое в позе угрюмого, но спокойного ожидания. И вдруг пожилой человек разражается слезами. «Не расстраивайтесь», — говорит девушка, видимо, сама не сознавая, что сказала. Объявляют посадку на Архангельск. Плачущего уводят. Девушка, служащая аэропорта, объясняет, что у несчастного в армии умер сын. В прошлом году утонул двадцатидевятилетний старший, а теперь вот младший. Все меркнет для меня, и я отчаянно трушу. Ухожу в пустой зал, но страх перед незащищенностью точит меня. Появляются еще встречающие. Ганя хочет пить. Веду ее в ресторан. На темных панелях стен развешаны портреты бортмехаников-отличников. Минут за двадцать до прибытия самолета мы на перроне. Встречающих уже человек двадцать. Один из них раздражает меня тем, что, стоя спиной к гнездам, объясняет низкий полет ласточек приближающимся дождем. Вскоре я замечаю светящийся алюминиевым блеском на виражах идущий на посадку самолет. Молюсь. По радио подтверждают, что он из Москвы. И вот он уже возле, и мы встречаем Наташу и Андрюшку.
10 июля 1952
Жарко. Сегодня в «Советском искусстве» помещена статья «Вопреки теме и жанру»[88], в которой за обозрение, написанное с таким отвращением и мучениями, и унижениями, меня ругают. Прощай, Райкин! Я похудел. После того как меня отравил своим трупным ядом Нагишкин, и у меня вдруг давление стало 205/115, я принял меры. Стал худеть. Перестал есть, как ел. И вот я потерял за два почти месяца килограммов восемь, а давление стало 130/80. Я теперь легко хожу и лучше себя чувствую, но работаю с трудом. Вечный мой неистребимый враг, душевная болезнь, что ли, не дает мне работать да и все тут. И я настолько лучше чувствую себя, когда работаю. Настолько счастливее, что понять не могу, почему я этого не делаю. Сценарий я давно мог кончить. Пьесу тоже. «Медведя», слава богу, я хоть довел более или менее до конца, да чтобы совсем не сойти с ума от ужаса пишу в этих тетрадках. А то совсем засосали бы меня зыбучие пески. «Тело отяжелевшее засасывает грязь», как писал я мальчиком в стихах.
15 августа 1952
Был вчера в городе на общем собрании по поводу годовщины решения ЦК. Народа немного — большая часть в отпуске, в разъездах. Ресторан пуст, за двумя-тремя столиками скромно обедающие писатели. Доклад Катерли. Выясняется из цифр, ею приводимых, что более ста писателей (из двухсот восьмидесяти, состоящих в Ленинградской организации) являются членами Союза с его основания. Медленно растут кадры молодых. Самому молодому из детских писателей — сорок лет. (Смех в зале, а я чувствую себя виноватым.) Я почувствовал себя впервые за три месяца плохо и ушел, вернее, уехал домой, в Комарово, после речи главного редактора Лениздата. Этот последний обвинял писателей, в частности, драматургов, в том, «что они ждут попутного ветра», «не ставят смелых проблем», «отстали от жизни на двадцать пять лет» и так далее. Призывал «вместо заоблачных кастратов» показывать «полнокровных советских людей», «давать острые конфликты». Сам он (Коничев его фамилия, вспомнил) издал в своем собственном издательстве исторический роман о Шубине, очень плохой, но зато шестидесятитысячным тиражом.
Приехав домой, узнал, что домработница наша, Шура, ни с того ни с сего страшно нагрубила Наташе и Олегу. Я в жизни не сказал ей обидного слова. Наташа тем более. Это место у меня больное, я не мог уснуть и утром устроил небольшой шум. С полчаса назад Шура, рыдая, приходила просить у меня прощения. Я в ужасе поскорее простил ее. Ей тридцать два года. Она необыкновенно здорова и несчастна. Мужа потеряла каким-то сложным образом. Дочь и мать в колхозе, а она здесь и все посылает посылки. Когда к Наташе приезжает Олег, Шура, как я узнал сегодня, плачет. Вспоминает, как она одинока. И по-человечески решила она ни за что ни про что обоих изругать. Наташа весь вечер плакала. А тут еще Андрей нездоров. Сценарий как заколдован. Я боюсь, что душевно болен. Когда я смотрю на Катю и Лизу Уварову, которые не могут не работать, то проникаюсь завистью. Я мечтал уехать к морю, но, очевидно, ничего из этого не выйдет.
6 марта 1953
Сегодня сообщили, что вчера скончался Сталин. Проснувшись, я выглянул в окно, увидел на магазине налево траурные флаги и понял, что произошло, а потом услышал радио. Через час еду в город — в пять общее собрание в Союзе. Мне сегодня писать трудно. День
