Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович

– Она с удовольствием этим занималась?

– Она бы не стала без удовольствия.

– А говорят, что вы враждовали?

Пожимает плечами:

– Люди говорят, что хотят. Как ни странно, мы на ролях не соперничали никогда. Мы же такие разные: Юг – Север. “Каменный цветок”: она Катерина, я Хозяйка Медной горы. “Бахчисарайский фонтан”: она – Мария, я – Зарема. “Жизель”: она – Жизель, я – Мирта. Это невозможно сравнивать – амплуа другое. Всё разное…»

Плисецкая и правда полная противоположность Улановой. Что на сцене, что в жизни. Быть на виду, давать интервью – её вторая натура. Мемуары написаны с такой предельной откровенностью, что скандалы не утихают до сих пор. Хотя она признавалась, что написать книгу труднее, чем станцевать всех вместе взятых лебедей.

А вот интервью Улановой никто не помнит – потому что их почти не было. «Великая немая». На Уланову можно было только смотреть. Однажды она решилась на встречу с журналисткой, и когда та спросила: «Собираетесь ли вы публиковать свои дневники, что вели всю жизнь?», – она сухо ответила: «Зачем? Всё уйдёт со мной». И тихо сожгла.

Да, они почти одновременно пришли в Большой театр. Плисецкая – в 1943 году, Уланова – в 1944-м. Но с таким разным, как бы сегодня сказали, резюме. Майя – только что из дверей Московского хореографического училища. А Галина Сергеевна к тому времени – прима-балерина Ленинградского театра оперы и балета имени Кирова, которую едва ли не силком перетащили в Москву.

Так и шли, каждая своей дорогой, с собственным творческим стилем и особым характером. Звёзды, которые светили сами по себе.

Майя впервые увидела Уланову ещё до войны, в 1939-м, во время приезда в Москву министра иностранных дел Германии Риббентропа. Разумеется, вечером гости были в Большом театре, смотрели балет.

Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:

«Нас с Галиной Сергеевной часто сталкивали лбами. Противопоставляли, наушничали, сплетничали. Я хочу со всей правдивостью припомнить своё первое впечатление от неё.

Меня поразили её линии. Тут ей равных не было. её арабески словно прочерчены тонко очинённым карандашом. У неё была замечательно воспитанная ступня. Это бросилось мне в глаза. Она ею словно негромко говорила. Руки хорошо вписывались в идеально выверенные, отточенные позы.

Меня не покидало ощущение, что она беспрерывно видит себя со стороны. Во всём была законченность и тщательная продуманность. Резко бросилось в глаза различие ленинградской и московской школ. За весь спектакль она ни разу ничего не “наваляла”, что постоянно разрешали себе делать москвички, – это было, по правде говоря, в порядке вещей».

Плисецкая любила похулиганить на сцене. Сделать что-то экспромтом. Спровоцировать партнёра на незапланированную эмоцию, движение. Однажды Майя рискнула подать неожиданную танцевальную реплику самой Улановой. К её удивлению, Галина Сергеевна тут же откликнулась. Как будто они договаривались. Так они привносили в спектакль какие-то новые краски, доставляя себе и зрителю творческое удовольствие.

Ещё Плисецкую поражало в Улановой невероятное умение молчать. Она словно парила над земной суетой. Однажды прима зашла в Московское хореографическое училище на Пушечной. Майя с подружками на переменке стояли на лестничной площадке. Уланова в серой беличьей шубке пошла в гардероб. Тут её совершенно бесцеремонно схватил за рукав швейцар: «Ты куда это направилась, гражданочка?!» Казалось бы, просто назови знаменитую фамилию – и тебя на руках внесут… Но, по словам Майи Михайловны, Уланова безмолвно отошла в сторону, пока за неё кто-то не заступился. Вот Плисецкая точно бы не смолчала.

«– Уланова больше молчала, чем говорила. Специально мы ни разу не посидели. Но в театре на репетициях много разговаривали.

– Она действительно была закрытым человеком?

– Очень. Безумно боялась людей. Ходила по коридору, опустив глаза, бочком. Чтобы не смотреть глаза в глаза. Не допускала до себя никого. Это была стена. Она даже не шла, а пробегала по коридору, боясь с кем-нибудь встретиться глазами. Как-то один поклонник шёл за ней: “Галина Сергеевна…” Нет ответа. И только на третий раз она повернулась и сказала: “Сколько вам надо?” Мальчик чуть в обморок не упал.

Даже умерла в полном одиночестве. Когда мы вместе репетировали “Лебединое озеро” и я звонила ей по телефону, то сразу быстро произносила: “Это Майя, Галина Сергеевна, здравствуйте!” Если бы я не сразу представлялась, возможно, она бы бросала трубку.

– Но на сцене она выглядела очень человечной.

– Она была талантливой актрисой. Настоящей примой, очень мало танцевала. В Кремле её никогда не занимали. В жизни Уланова доверялась только своей помощнице Татьяне, которую не любили все и прозвали Цербером.

– Уланова сама ушла из театра или её вынудили: ведь она могла ещё танцевать?

– Она катастрофически не прошла в Каире. Казалось бы, ну что Каир? Не Нью-Йорк, не Париж, не Москва, подумаешь! Но она при своей гордости не могла с этим смириться. Это, кстати, никто не знает, иногда она говорила мне такие вещи, о которых, это точно, никто больше не знал».

И всё же их противостояние – вольное или невольное – было. Первые годы Плисецкой в Большом – время, когда там безраздельно царила Уланова – легендарная, непревзойденная Джульетта. Но в балете разница почти в 16 лет – это два разных поколения. И постепенно становилось понятно, что со временем именно Майя займёт место первой танцовщицы.

Удалось разыскать уникальную переписку Плисецкой с её рижской подругой Пальмирой Строгановой (Дзерве), артисткой Латвийского театра оперы и балета (в книге цитируется много писем Плисецкой в её адрес: все они публикуются впервые). 1957 год: молодая Плисецкая делится самым сокровенным.

«Дорогая моя Мирочка!

Живу сейчас в Серебряном Бору и пишу тебе. В городе теперь совершенно невозможно жить. Всю ночь с диким грохотом таскают декорации, а с восьми утра включают адскую машину, от которой дрожит весь дом.

Сейчас ещё и подстраивается театр. Чтобы не сойти с ума, живу в Бору и езжу на уроки и репетиции. Сейчас снимают в кино “Лебединое озеро”. Вчера была третья съёмка, завтра последняя. Снимают прямо спектакль по ходу действия. Аппараты стоят всюду, даже на сцене.

Сейчас я подготовила Джульетту и показала Томскому – наш новый худрук. Он сказал, это “безусловно” мой спектакль. Ведь все сомневаются, думают, что я не могу, а Лия, наша пианистка, плакала и говорила, что это будет моя лучшая роль. 18-го будет смотреть Лавровский. Он безумно не хочет. Однажды он мне сказал – оставь Уланову в покое! Значит ли это, что он боится, что я очень хорошо сделаю, или действительно не верит, что я могу это сделать. О результате я тебе напишу».

Она станцует Джульетту в 1964 году. Через четыре года после того, как Уланова покинет сцену. Но путь к этой балетной героине будет непростым. Сначала Лавровский действительно не давал Майе роль. Потом упорствовала дирекция театра. А далее подножку поставила судьба. Накануне премьеры Плисецкая репетировала с таким усердием, что разорвала икру: спектакль пришлось отложить почти на два года.

Когда Плисецкую не взяли на первые, 1956 года, гастроли Большого театра в Англии, было немало досужих разговоров, что это случилось именно из-за Улановой. Сама Плисецкая ни о чём подобном в наших разговорах (а об Улановой мы говорили не раз) никогда не вспоминала, даже не намекала. В мемуарах об этом тоже ни слова.

Они не дружили, но и камней друг в друга не бросали. Если бы всё было в пользу этой версии, то вряд ли бы Плисецкая промолчала. Не такой она человек.

О том, что именно КГБ встал на её пути в Лондон, она сама написала в своей книге. И кстати, очень хорошо высказалась о выступлении Улановой на тех гастролях в Лондоне: «“Ромео” с Улановой имел выдающийся успех».

Правда, бывший педагог-репетитор, в прошлом артист Большого театра Валерий Лагунов как-то сказал журналистам, что в этой истории, отнявшей у Плисецкой немало сил и нервов, замешана Галина Сергеевна. Мол, отомстила. Где-то, возможно, Плисецкая с присущей прямотой как-то не так отозвалась о танце Улановой. И якобы перед