Предчувствие счастья - Евгений Львович Шварц

Папа был доволен, что я приблизился к таинственному, высокому миру — к писателям, к искусству. Я играл, и обо мне хорошо отзывались в рецензиях Кузмин и не помню еще кто. Правда, первое имя смущало отца. Он спросил меня как-то, скороговоркой: «Позволь, но ведь Кузмин, кажется, из порнографов?», вспомнив соответствующие статьи в толстых журналах. Но так или иначе — все-таки обо мне отзывались в печати. А когда театр закрылся, я работал секретарем у Корнея Чуковского, что тоже радовало отца. Поэтому Миша Слонимский, сын одного из редакторов «Вестника Европы», племянник известного профессора Венгерова, представитель религиозно-уважаемого мира людей, «из которых что-то вышло», тоже обрадовал папу своим появлением у нас в доме. И вот мы сели на больничную тачанку и поехали на рудник. Папа жил в белом кирпичном полутораэтажном домике, очень длинном, далеко уходящем в негустой сад. Такой же длинный кирпичный выбеленный дом тянулся по ту сторону двора напротив нас. Там помещались какие-то амбары и кладовые, а в нашем корпусе — рудничные служащие. Рядом расположился довольно известный в прошлом партизан, ныне какой-то крупный работник Рудоуправления по фамилии Чаплин. Дальше черная и высокая фельдшерица с сестренкой лет шестнадцати по имени Лина. Остальных жильцов забыл. Минуя негустой садик и пройдя пустырь, заросший тогда еще свежей травой, мы попадали в больницу — одноэтажную, в несколько корпусов, похожую на майкопскую. Не доходя больницы, в маленьком домике жил молодой доктор Иванов, а, минуя ее, в большом саду стоял просторный дом с мезонином, где жил старший врач больницы тоже Иванов Сергей Николаевич (с отчеством я, наверное, соврал). Вот этот дом я ужасно полюбил и вспоминаю его с нежностью. Полюбил из-за дочки доктора Натальи Сергеевны, в которую влюбился.

10 июня 1952 г.

Влюблялся я в те дни с величайшим удовольствием — это мгновенно заменяло отсутствующее содержание жизни и заполняло душевную пустоту. А Наталья Сергеевна и в самом деле была необыкновенно привлекательна. Она только что кончила школу, было ей, вероятно, лет семнадцать или восемнадцать, но все мы ее звали по имени-отчеству — так достойно она держалась. Лицо у нее было очень русское, большелобое. Большие серые глаза. Разумное, внимательное выражение. Красили ее две длиннейшие косы. Застенчивой и молчаливой она не была. Напротив. Рассказывала хорошо, с юмором, была наблюдательна и оценивала новых знакомых трезво, даже холодновато. Доктор Иванов родом был из Рязанской губернии. Мамин земляк. Из помещичьей, известной свободомыслием семьи. Мама с детства слышала о его сестрах, одна из которых чуть ли не была выслана. Доктор Иванов прожил под Бахмутом всю жизнь. Дом его походил на помещичий — просторный, многокомнатный. Стены кабинета — в книжных полках. Доктор всю жизнь читал шахтерам лекции на самые разные темы. Я застал дом уже на ущербе. Иванов потерял во время войны двух сыновей. Один умер от тифа, другой пропал без вести. Начал глохнуть, что для терапевта было ужасно. Административная работа, связанная с положением старшего врача, ему была чужда. Но он был легок, высок, тонок и изящен. Сед и седоус. Писал стихи, шуточные, наивные, но очень смешные. Каждое воскресенье уезжал в деревню Серебрянку на Донец, на рыбную ловлю, верст за пятнадцать, но рыбы не привозил ни разу, хоть и ездил в лодке по Донцу и плавням целый день. После страшных ударов, нанесенных войной, он выпрямился, сохранив природную легкость и изящество.

11 июня 1952 г.

Зато жена его (кажется, Наталья Владимировна?), сестра известного в свое время политического защитника Жданова, была совсем стара, понимала, что стряслось с их семьей, как это свойственно женщинам. Она и разговаривала с гостями, и вела хозяйство, и выглядела не худо, но ни легкости, ни жизнерадостности, как в муже, — не было. Она не жаловалась, но каждый угадывал, что жизнь этой женщины кончена, сломлена. Когда она после чая, возле самовара, в сильных очках, склонив свою большую седую голову, читала газету или вязала, сидя на балконе, я понимал, как далека она от нас и как мало спокойствия в ее покое. Усталость, а не спокойствие. Сад вокруг дома был запущен. Забор сожгли в голодные годы и не восстановили. По саду бегала прекрасная охотничья собака, не пригодная для охоты. Ее выдрали, когда она была щенком, за то, что поймала цыпленка. С тех пор она дрожала и удирала при виде любой птицы. Народу у Ивановых жило порядочно. Кроме Натальи Сергеевны и Ивановых жила Анечка Круковская, о которой доктор говорил, полушутя, что она потомок венгерских королей династии Корвин. Она приходилась Ивановым племянницей. Жила там и родная племянница Натальи Владимировны (кажется, Нина?) с двумя детьми. Это была дочка адвоката. А зимой Наталья Сергеевна жила у них, у Ждановых, в Москве. Каждый вечер у Ивановых собирались гости. Здоровенный студент-медик, работавший на практике где-то верстах в пяти, на медпункте. Известно было, что он безнадежно влюблен в Наталью Сергеевну. Бывал высокий, крепкий, с наголо выбритой головой, черноглазый, мрачный инженер (кажется). Что-то о нем, как мне сейчас чудится, печальное и темное. Что? Не вспомню.

12 июня 1952 г.

То ли он тяжело болел, чуть не умирал от какой-то мозговой болезни, то ли... Нет, не могу вспомнить, что. (Но зато, кажется, вспомнил: доктора Иванова звали не Сергей Николаевич, а Сергей Константинович.) Мрачный инженер считался когда-то женихом Анечки Круковской. Это все была наша компания, молодых. К старшим примыкал старый (как мне тогда казалось) длиннобородый фельдшер, о котором папа отзывался всегда с большой похвалой. С величайшим уважением. Он утверждал, что Василий Филиппович (совсем не уверен, что его так звали) — настоящий врач, несмотря на отсутствие диплома, знающий, чуткий, прекрасный диагност. Жена его, в прошлом акушерка, добродушная, молчаливая старуха с трясущейся головой и трясущимися руками, часто бывала у Ивановых, и всякий раз ее встречал Сергей Константинович ласково, называл бабкой по-старинному. Повивальная бабка принимала у Ивановых всех детей. К ужасу моему, я узнал, что Василий Филиппович влюблен в молоденькую фельдшерицу, а она в него. Мне казалось, это противоестественно. Толстый студент, влюбленный в Наталью Сергеевну, был, как мне кажется, племянником Василия Филипповича. Кроме этого человеческого, нового для меня окружения, вокруг шумел Донбасс. Брянцевка — вот как называлась деревня, возле которой стоял шахтерский поселок и раскинулся под землей соляной рудник. Донбасский дух, говор, шахтерка, деревня — все это было знакомо по-южному, по-майкопски. Я как будто домой вернулся. Запах полыни, степь,