Позвонки минувших дней - Евгений Львович Шварц

18 августа 1947

После шума, который поднялся вокруг «Золушки», после в общем путаной зимы я вдруг совсем перестал работать. Дни проходили с очень страшной быстротой. С утра я перекладывал работу на вечер, вечером валялся и читал или уходил. Не только не писал, но исчезло даже то вдохновенное, безумное, мечтательное, туманное, праздничное настроение, ощущение радости, которое так помогало мне жить. С огромным трудом, урывками, я написал пьесу для кукол. С еще большим трудом переделал ее. Тем временем Наташа сдавала выпускные экзамены. Каждый экзамен волновал меня больше, чем если бы я сам сдавал его. Кончилось благополучно — аттестат зрелости она получила. Я был у нее на выпускном вечере и даже говорил речь. Кошеверова стала упорно звать нас поехать на Рижское взморье в Лиелупе[3] вместе с Наташей. Поселиться на даче латвийской киностудии и вести общее хозяйство. После долгих и вялых колебаний я решился наконец поехать. Деньги — потиражные за «Золушку» — Москва задерживала. Поэтому Наташа уехала с Кошеверовой 4 июля, а мы выбрались десятого. Едва тронулся поезд, я вдруг почувствовал, что уехать надо было давно. Это ощущение на взморье еще окрепло. Новое для меня Балтийское море, сосновый лес на дюнах, огромная комната, сад под окнами, новые люди — все это разбудило меня. Работал я меньше, чем мог, но туман, паутина и пыль из души выветрились с удивительной быстротой. Много ходил. Собирал янтари в песке на берегу — говорят, найденный янтарь приносит счастье. Собрал около двухсот янтарей. Видел Квитко[4]. Встречался с Акимовым, который жил в Ма́йори. Приезжал ко мне Шапиро для последних доделок. Познакомился с оператором Тиссе[5], который много рассказывал о Мексике. То чувство, с которым я шел через сосновый лесок к морю, — никогда не забуду. Там пробыли мы до 17 августа, до вчерашнего дня. Вчера на самолете вернулись домой, и вот сегодня сижу пишу. Начал возиться со сценарием. Здесь ждала меня радостная новость. Наташа сдала в университет на пятерки, с одной только четверкой по немецкому языку. Начинается новый период в ее жизни. Держала она на восточный факультет, на индо-тибетское отделение.

21 августа 1947

Сегодня за четыре часа работы написал меньше, чем обычно. Нездоровится. Насморк. Очевидно, грипп. Погода сегодня совсем летняя. С десяти до часу я писал. Потом пошли с Катей по магазинам[6]. Покупать ничего не собирались, хотели просто пройтись. Зашли в антиквариат на ул. Герцена. Он опять стал таким, как до войны, — элегантным и чуть пугающим. Точнее, раздражающим. Вещи хороши, но люди, которые вокруг них вертятся, — почти все неприятные. Есть покупатели (точнее, посетители, при мне никто ничего не купил), которые щеголяют своими знаниями. Говорят громче, чем принято в магазинах. Называют марки: Попов, Марколини, Юсупов, императорский завод. Есть такие, которые таинственны и говорят тише, чем принято в магазинах. Шепчутся о чем-то с продавцами. Посетитель с медалью Сталинского лауреата (из говорящих громко) вертел в руках какую-то бронзовую вещицу и шумел: «Кое-что есть. Не такое, чтоб купить. А посмотреть интересно. Смешной...» К сожалению, я забыл, кто смешной. Это обычный способ выражаться у знатоков: смешной буфетик, смешной Марколини. Это похвала. Мне очень понравился портрет какого-то николаевского старика со звездой. Понравился несокрушимой, брюзгливой, начальственной самоуверенностью при хилом здоровье и красных припухших глазках. Оттуда пошли мы на Невский в другой комиссионный, потом в книжный магазин. Купили Диккенса «Домби и сын» и «Лавку древностей». Позавчера купил я «Давида Копперфильда». «Пиквикский клуб» подарил мне Рахманов[7]. Таким образом, Диккенс у меня начинает подбираться. Вечером пришла Валечка Шварц[8] и сообщила, что тяжело заболел Тоня. У него кровоизлияние в сердечную мышцу. Плеврит. Что-то с почками. Ему было так плохо, что даже в больницу не могли отвезти. Сейчас легче. Говорят, что может пройти бесследно. Это меня очень огорчило. Сижу и пишу с ощущением неблагополучия. Что еще? Все, что вчера писал в сценарии, — сегодня забраковал. Начал снова. Третьего дня встретил я на лестнице старушку — бабушку писателя Черненко. Она шла раскрасневшаяся, веселая. «Радость-то какая, слышали?» — «Нет». — «Урожай в Сибири такой, какого много лет не было! Вот радость-то!»

29–30 августа 1947

Пошел к Акимову[9]. Смотрел новый его радиоприемник. Потом спустились к Юнгер, где была Зарубина, только что принявшая ванну. Пили чай и разговаривали. Разговор был интересный, но, увы, сейчас не могу вспомнить ни одного слова. Одно грустно — я хвастал перед Акимовым, что пишу четыре часа в день. Именно пишу, не считая обдумыванья, составления планов и тому подобных вещей. Хвастал, что после взморья чувствую себя другим человеком. Все это верно, но после того, как я об этом говорил с неопределенно-насмешливой улыбкой, не то шутя, не то серьезно, — у меня неприятное ощущение. В пятьдесят лет можно, кажется, быть самим собой, не докладывая об этом таким не слишком близким по всему духу друзьям. Ушел домой поздно, без всяких признаков праздничного образа мыслей. Уснул с трудом. Сегодня писал страшно медленно и не слишком удачно. Позвонили из Союза[10], что в пять часов в готической гостиной встреча с Эльзой Триоле и Арагоном. Пошел в Союз. Там Прокофьев, Браусевич, Берггольц, Рест, Черненко, Капица, Зоя Никитина[11]. В начале шестого приезжают гости. Эльза Триоле — маленькая, с мужским выражением лица, прическа с огромной искусственной косой надо лбом, светлые, неестественно блестящие глаза, вуаль на лице, подбородок и шея очень пожилой женщины. Арагон — высокий, узкоплечий, седой, лицо моложавое, тонкое, правильное. Что-то мальчишеское в выражении. Лиля Брик — черноглазая, энергичная. Ее муж. Идем в гостиную. Я сижу рядом с Лилей Брик. Она рассказывает об Арагоне и Триоле. Оба необыкновенно трудоспособны. Работают целыми днями и не понимают, как можно ничего не делать хотя бы несколько часов подряд. Оба необыкновенно смелы. (У Арагона в петлице ленточки пяти высших французских орденов.) Рассказывают, что по подпольному радио во Франции после десанта союзников была передана условная фраза, предупреждающая об этом все подпольные организации: «За разорванное в первый раз сукно — 200 франков». (Такие объявления висят во французских бильярдных.) Арагон в это время работал в подпольной типографии. Триоле слушала радио. Услышала она эту фразу и не могла двинуться с места.