Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин

держали корову. Уже став взрослым, Норик узнал подробности их жизни: изнасилованные солдатней, сестры считали, что эту грязь им уже не отмыть, что они не достойны обычной женской участи. Люди жалели их, а они сторонились всех, так и не вышли замуж. Почти никогда не расставались друг с другом, почти всегда ходили босиком, в темных платьях. Истязали себя – только вот в чем были виноваты? Он помнит, как умерли те старухи – почти одновременно; как их долго не могли схоронить: много дней подряд в горах лютовал буран. Как, наконец, трактор пробил дорогу на кладбище…

Знаю, армян иногда упрекают – нельзя иметь такую память; инстинкт самосохранения должен подсказать людям: о чем-то нужно вспоминать реже, а что-то вообще вычеркнуть из памяти, стереть навсегда. В глазах армян сразу станет меньше вековой грусти. Я думаю тогда о сепасарцах: ну что они могут поделать с собой? В ясную погоду они смотрят в сторону Арарата – туда, где остались могилы предков, непохороненные мертвецы, где, кажется им, плачут неродившиеся дети.

* * *

– Газета? – переспрашивает он. – Это вечная проблема для писателя. Испытание. Жестокий тест. Полезная (как бы то ни было) школа.

Тут я спорю с ним. Да, газета испытание для литератора, но, увы, итог заранее известен: газету надо покинуть. Она съедает время, приучает к штампам. Сколько тому примеров! Так не лучше ли их не множить? Не лучше ли вообще не начинать «опыт»? А что касается того же «изучения действительности» с помощью газеты, то не больше ли тут вреда, чем пользы: сама по себе газетная полоса противостоит объемности, многовариантности жизни…

Но он считает по-другому. И его аргументы, по-прежнему не убеждающие меня, все-таки интересны.

* * *

…Двенадцать лет в газете. В «районке». Передовые статьи с заголовками, не менявшимися едва ли ни полвека. Репортажи с предвыборных собраний, где – всем известно – никого не избирают. Пропаганда починов, рожденных в кабинетах бюрократов. Газета по-своему точно фиксировала то, что происходило в стране. Пустеют полки магазинов, но – «возрастает благосостояние трудящихся»; люди годами не могут добиться справедливости, но – «в центре внимания – человек»…

Как выжить? Как не потерять себя? Вопросы – из «вечных». Ему, как ни странно, помогла ответить газета.

– Говорят, что в газете талант неизбежно гибнет, нивелируется? Да, вроде бы обычен такой путь: в спешке используешь стилистические штампы (тем более что тебе вписывает их начальство), но рано или поздно сам начинаешь мыслить штампами: это так просто, удобно.

Он нашел выход сначала интуитивно, потом осознал – сделал стратегией. Газете разрешали бороться с «отдельными недостатками». Он и писал о «нетипичных явлениях» на «фоне больших успехов района» – о пустеющих горных деревнях, куда неделями не проедешь из-за бездорожья, где нет детских садиков, а в магазинах часто не найдешь хлеба… Писал о зарвавшихся сотрудниках милиции, райкомовском бюрократе, воре-продавце. Правда, иногда руки опускались от бессилия, было стыдно перед людьми: с трудом добился, чтобы убрали из сельмага того же продавца, осыпавшего начальство взятками, а герой статьи через год похвалялся принародно: «Я устроился еще лучше…»

Помогал бездомным старикам, вытащил со скамьи подсудимых невинно осужденных, «наивно» привлекал внимание к странным, опять-таки «нетипичным» фактам. Вот бросил работу, причем категорически, орденоносец-комбайнер; в чем дело? Оказывается, надои его жены-доярки давно почти открыто приписывают «маякам».

Чтобы добиться успеха, часто прибегал именно к штампам, к знакомой, убедительной для чиновников фразеологии. В эти годы написал горы статей. Смеется:

– Мою работу тоже можно измерить килограммами.

Порой для автора совсем не важно, что его статьи живут один день.

* * *

Думает, что удивит меня:

– Не поверишь, наверное: все мои темы – из детства, они прячутся в играх, снах, первой влюбленности. У детства свои глаза, глаза удивления миром. А ведь это и есть поэзия. Не верю людям, которые говорят, что у них не было детства: другое дело, им было тяжело тогда, вот и постарались поскорее забыть себя. А если детство теряет поэт, он перестает писать стихи. Что делать? Надо раскапывать детство среди напластований жизни, возвращаться к нему.

Разумеется, его детские фантазии, сказки, мифы – тоже в Сепасаре. Некоторые легко превратились в стихи для детей, написанные Нориком, другие были переосмыслены взрослым человеком. Так, наверное, родилась его стихотворная новелла «Детство (по дождю, аисту и рыбе)»:

«Я в гору бегу – там под камнем живет мой цветок» – так мне дождик сказал, а сам влился в речку… «Я дойду до звезд – там лежит мой снежок» – так мне аист сказал, а сам улетел на юг… «Я погружаюсь на дно озера – мое детство находится там» – так мне рыба сказала, а сама хотела уплыть, но попала в невод…»

Читатель спросит: о каком снежке говорит аист, почему вдруг снежок оказывается на небе?

– Дети Сепасара верят в предание: если хорошо слепить шарик из снега, если потом подбросить его высоко, он попадет на звезду, и тогда твоя мечта непременно исполнится.

Стихотворение это – как раз о судьбе мечты, о том, что, взрослея, мы решительно от нее уходим. А забвение детства, утверждает поэт, в конце концов и разрушает душу.

* * *

Много раз говорили с ним о том, что обычно называют «тайной творчества». У человечества слишком мало свидетельств об этом сложном, действительно загадочном процессе; потому я записал его осторожные признания: он явно боялся «спугнуть» вдохновение.

– Когда пишу? В разное время, чаще ночью, иногда – сутками напролет. Одно обязательно: пишу, когда уже не могу не писать. Обычно легко узнаю это состояние – приходит тоска, налетает без всякой внешней причины. Не хочется говорить. Жена сначала сердилась, потом привыкла.

– Иногда кажется, пишу не я, а кто-то другой. Вот странное подтверждение этому – открыл недавно свою третью книгу, удивляюсь: мои ли это строки? Прошло всего два года, с тех пор как вышел сборник, а не помню почти ни одного стихотворения. Любое из них недавно знал на память, но сейчас живу другим.

– Раньше, когда писал, вообще не думал о том, как и почему пишу. Только теперь подметил: в это время проходят болезни, сами проходят, без лекарств.

– Что ощущаю? Когда пишу, становится холодно. Чтобы не упустить слова, торопливо набрасываю на себя что-то теплое.

– Прежде чем начать писать, очищаю себя, как дворник очищает улицы. Чищу мысли – для этого, например, читаю Библию. Чищу тело – никогда не ем перед тем, как сажусь за письменный стол (а когда пишу, вообще не хочется есть – даже в течение многих часов).

Долго не говорил