Позвонки минувших дней - Евгений Львович Шварц

Получил прелестное письмо от Крона[202]. Ответил ему, как и тебе, только сегодня, все приходил в себя и собирался с мыслями.

У меня сочинено нечто для программы, вместо либретто. Там я просил не искать в сказке скрытого смысла, потому что она, то есть сказка, рассказывается не для того, чтобы скрыть, а чтобы открыть свои мысли. Объяснял и почему в некоторых действующих лицах, более близких к «обыкновенному», есть черты бытовые сегодняшнего дня. И почему лица, более близкие к «чуду», написаны на иной лад. На вопрос, как столь разные люди уживаются в одной сказке, отвечал: «Очень просто. Как в жизни»[203].

Театр не собирался напечатать программу с этими разъяснениями, но тем не менее в основном зрители разбираются в пьесе и без путеводителя. В основном. И пока я доволен. Но открывая газеты... и т. д.

«Советский писатель» включил в план мой сборник. Я дал туда: «Два Клена», «Снежную королеву», «Тень», «Одну ночь» и «Обыкновенное чудо». Из сценариев — «Первоклассницу» и «Золушку». Получилось 560 стр., отчего я проникся самоуважением. Что из этого выйдет — не знаю, так как сдал рукопись дней пять назад[204].

Еще раз спасибо, дорогой друг, за рецензию. Целую и шлю привет всей семье.

Е. Шварц.

16

С. Я. Маршаку (Москва).

23 октября 1956

Дорогой Самуил Яковлевич!

Спасибо тебе за поздравление[205].

Я очень боялся юбилея, но все обошлось и кончилось благополучно. И я скорее сел за детскую пьесу, чтобы избавиться от ощущения итога[206].

Привожу в порядок свои рассказы о времени куда более веселом, когда не было и мыслей об итогах, и счет едва начинался, о [19]20-х годах[207]. Рассказ я тебе перепишу и пришлю, если позволишь.

Спасибо тебе за все.

Твой старый ученик тридцатипятиклассник

Е. Шварц.

17

С. Т. Дуниной[208] (Москва).

23 октября 1956

Дорогая Софья Тихоновна!

Вы послали мне свою любовь «как женщина, читатель, зритель». Отвечаю Вам взаимностью, как мужчина, драматург и член правления Ленинградского отделения ССП.

Эти дни прошли весело. Особенно весело было на банкете: все пили, а мне не давали. Получилось совсем как в сказке: по усам текло, а в рот не попало.

А теперь, только что я успел привыкнуть к телеграммам, подаркам, похвалам, как юбилейные дни прошли, а шестьдесят лет остались при мне. Впрочем, и к этому можно привыкнуть.

Спасибо Вам за поздравление.

Ваш Е. Шварц.

18

К. И. Чуковскому (Москва).

(октябрь 1956 г.)

Дорогой Корней Иванович!

Спасибо за письмо, которое Вы прислали к моему шестидесятилетию. Я его спрятал про черный день. Если меня выругают, я его перечитаю и утешусь[209].

Увидел я Ваш почерк и не то что вспомнил, а на несколько мгновений пережил двадцать второй год. Увидел Вашу комнату с большими окнами, стол с корректурами переводов Конрада[210], с приготовленными к печати воспоминаниями Панаевой, с пьесами Синга. Я подходил тогда к литературе от избытка уважения на цыпочках, робко улыбаясь, кланяясь на каждом шагу, пробирался черным ходом. И, главное, ничего не писал от страха. Попав к Вам в секретари, я был счастлив. А Вы всегда были со мной терпеливы и ласковы.

Очень странно мне писать о собственном шестидесятилетии, когда секретарем я был у Вас будто вчера. И то, что Вы похвалили меня, я ощущаю с такой же радостью и удивлением, как в былые годы.

Я знаю, помню с тех давних лет, что хвалите Вы, когда и в самом деле Вам вещь нравится. И бывает это далеко не часто. Поэтому и принял я Ваше письмо как самый дорогой подарок из всех.

Я не очень верю в себя и до наших дней, а читая Ваше письмо, раза два подумал: а что, если я... и так далее. Верить в себя, оказывается, большое наслаждение. Так спокойно. Спасибо Вам, дорогой, дорогой Корней Иванович. Целую Вас. В ноябре буду в Москве и непременно найду Вас, чтобы поблагодарить Вас еще раз. Помните, как Вы бранили меня за почерк? А он все тот же. Как и я.

19

Г. М. Козинцеву.

(Ленинград) 1 июня [19]55

Дорогой Григорий Михайлович — я все еще лежу, таков приказ врачей. После Вашего отъезда сделана была третья кардиограмма. Дембо и Резвин[211] устроили у меня нечто вроде консилиума и, сопоставляя все данные, пришли к заключению, что инфаркт все-таки был. Четвертая кардиограмма показывает улучшение. В пятницу, третьего, предстоит еще одна. Резвин обещает, что разрешит перебраться в Комарово, если будет она пристойна. А Дембо решительно заявил по телефону, что об этом и думать нечего. Вот тут и решай. Я-то убежден, что ничего у меня нет и не было, но анализ крови, температура, которая иной раз продолжает подниматься, пугает врачей, а больше всего Катерину Ивановну, которая велит их слушаться. Вот Вам полный отчет о моем здоровье, согласно Вашему распоряжению.

Художественный совет был крайне доволен сценарием, о чем Вы знаете, вероятно. Москвин звонил мне и в течение 15-ти минут доказывал, что начало следует сделать грубее. Смешнее. А то получается однообразно. Державин[212] написал отзыв роскошный. У меня от Художественного совета были двое: Гомелло и Чирсков[213]. Повторили все то же, что слышал я непосредственно после заседания по телефону от Шостака. Решено просить увеличить размер сценария до 3200 метров.

Москвин утверждает, что в теперешнем его виде в нем 5000 метров. Шостак[214], что четыре с чем-то. Он проиграл весь сценарий от начала до конца и подсчитал метраж каждой сцены. Эрмлер[215] же утверждает, что все это неверно, и можно уложиться в 2700.

Чирсков утверждает решительно, что можно сократить сценарий, не удаляя ни одной сцены. Внутри сцен. Вот, кажется, и все.

Ваше письмо получил я сегодня. Уже начал было беспокоиться — не свалились ли Вы? Читая, очень смеялся и зависть одолевала меня. Я с таким наслаждением ходил бы шесть дней! А меня не пускают. Ваше описание гостиницы — гениально. Я с наслаждением экранизировал бы его. Боюсь, что к 15-му меня в Ялту не пустят.

Шостак в Москве... Что-то будет! Целую Вас. Привет Валентине Георгиевне и Саше.

Ваш Е. Шварц.

20

(Ленинград. 8 июня 1955 г.)

Дорогой Григорий Михайлович! Ваше письмо, составленное из вырезок, просто