Позвонки минувших дней - Евгений Львович Шварц
Ты пишешь, чтобы я не беспокоился по поводу того, что не могу тебе послать причитающиеся тебе деньги. Не беспокоиться по этому поводу я не могу. Утешает меня одно: в свое время ты получишь их полностью, как это было и в прошлом году. Я думал, что в этом году обычное мое осеннее безденежье ликвидируется скорее, чем в прошлом, но, видимо, ошибся. (...)
Все вижу тебя во сне, как это бывает, когда особенно много о тебе думаю.
Я так замотался, что маму и бабушку не видел очень давно.
Пиши мне, родная. Я постараюсь теперь писать как можно чаще. Целую тебя, Андрюшу, Олега. Привет Нине Владимировне.
Твой папа.
8
2 октября 1951
Дорогая моя Наташенька! Ужасно хочется тебя повидать. Ужасно. При первой же возможности приеду в Москву, хоть на три дня, с таким расчетом, чтобы один из этих дней был воскресенье. Если не подвернется дела, то приеду так просто. Чтобы повидать дочь. Считаю это немаловажным делом.
Я изменил систему работы. Принял все предложения, которые мне делались. То есть — переделываю пьесу для Райкина (что свелось к тому, что пишу ее заново). Согласился написать программу для Кадочникова. (Это тоже вроде пьесы. Он выступает в течение двух часов один.) Это мало. Приехал сюда ко мне режиссер Легошин с просьбой написать для него сценарий «Сказка о мире». Я согласился и написал заявку. И это еще не все. Надя от имени Ленфильма попросила, чтобы я согласился на экранизацию повести Ликстанова «Первое имя». И я согласился и написал заявку[177]. Не думай, что я сошел с ума. Во-первых, сценарии эти еще не утверждены в плане. Во-вторых — сроки большие. (Для последних работ. Пьесу для Райкина я дописываю, не вставая из-за стола.)
Заставили меня согласиться на все эти предложения уроки последней пьесы. Рассчитывать на одну какую-нибудь работу невозможно.
Теперь так долго не дают ответа, принята твоя работа или нет, что необходимо их иметь несколько, разного срока. Если этот новый метод даст плоды, то наши дела значительно улучшатся.
Из-за того, что я так занят, Лелика[178] я видел меньше, чем хотелось бы. Почти не удалось с ним поговорить. Когда он был у нас — явился Легошин. И я сидел с ним и обсуждал заявку. И гулять ходили втроем. Гуляли по хорошо тебе знакомой дороге — по берегу до Дома композиторов и оттуда через лес, по верхней дороге домой. День оказался неожиданно теплым и даже солнечным. Я ужасно жалел, что тебя не было.
Я был рад приезду Лелика. Надеюсь, что вы живете с ним мирно? Он говорит, что очень. Но смотри! Нет на свете кислоты более унылой и страшной, чем семейный купорос. Надеюсь, у вас его совсем нет?
Прости за то, что читаю мораль. Это от любви и беспокойства. Посылаем Андрюше игрушки, тебе конфеты и двести рублей к празднику. Прости за скромные подарки — мой новый метод работы еще не реализовался.
Привет Нине Владимировне. Олега поцелуй.
Прости, что пишу на таком обрывке. Вся красивая бумага на даче, а я пишу это в городе. Еще раз целую, дочка, следи за здоровьем и старайся хорошо есть.
Е. Шварц.
9
15 октября 1951
Дорогая моя Наташенька, твое письмо я получил с опозданием на три дня. Сегодня 15-го оно выпало из газеты «Вечерний Ленинград» (от 13-го). А я был в субботу в городе и, вернувшись, газет не смотрел — прочитал их там. Письма ваши меня порадовали. Во всяком случае, ваши домашние дела идут мирно, в пределах парламентских, что приятно.
Я писал тебе, что занимался тем, что переделывал программу Райкину. Продолжалось это целый месяц. Райкин поселился в Зеленогорске, в Доме Архитекторов, и приезжал ко мне на своей «Победе» со своим пуделем по имени Кузька каждый день. А два раза в неделю приезжал еще и автор переделываемой пьесы по фамилии Гузынин, а иногда и Акимов — постановщик.
Пьеса эта уже ставилась и была доведена до конца, и показана Реперткому и Комитету, и запрещена к постановке в таком виде. От Райкина потребовали усиления труппы, а от автора полной переделки пьесы. Сроку им дали два месяца. Акимов звонил из Москвы после всех этих событий, предлагая мне взяться за переделки, и я нечаянно согласился. Звонок разбудил меня в четыре часа ночи, и я плохо соображал, о чем идет речь.
Пьесы такого типа, которые похожи на скотч-терьеров — и собака и не собака, и смешно и уродливо, словом — и пьесы и вместе с тем эстрадные программы, — всегда отпугивали меня. Не в качестве зрителя, а как автора. А тут задача усложнялась еще и тем, что надо было перекраивать чужое, что я делать не умею.
Ознакомившись со всем, что мне предстояло, уже, так сказать, при дневном и трезвом освещении, я попробовал взять обратно свое согласие. Ничего из этого не вышло. Получалось так, что мой отказ подводит и Райкина, и всю труппу, и Акимова.
Охая и ужасаясь, я приступил к работе, которая, к моему величайшему удивлению, оказалась более легкой, чем я предполагал. Даже увлекательной. Особенно вначале, пока мне понукание моих заказчиков не мешало. И вот вчера жизнь стала человеческой. Работу я сдал, а заказчики выехали со «Стрелой» в Москву. В основном, несмотря на то, что пьеса переписана заново, работой своей я не слишком-то доволен. Все-таки это чудище. Помесь собаки с ящерицей. Но заказчики довольны. Москва, по-моему, им работы не утвердит[179].
Пока работа продолжалась, предполагалось, что я поеду вместе с Акимовым, Райкиным и автором в Москву. Потом это решение отпало к моему огорчению.
Что вы спрашиваете, Олег, можно ли Вам остановиться у нас! Конечно, можно! Даже должно. В тех весьма редких случаях, когда мы ночуем в городе, мы будем отправлять Вас к теще ввиду отсутствия кроватей. Но, полагаю, что за все время Вашего пребывания это случится всего раз-другой, а может быть, и
