Шарль-Андре Поццо ди Борго. Корсиканская тень Наполеона - Наталия Петровна Таньшина
Решающую роль сыграл тот факт, что известия из Петербурга относительно мер, принятых российским правительством, Поццо ди Борго получил на следующий день после вручения послом Великобритании во Франции лордом Стюартом верительных грамот королю Луи-Филиппу (1 сентября правительство Веллингтона признало Луи-Филиппа). Поццо ди Борго, здраво рассудив, что Австрия и Пруссия также не замедлят признать нового короля, принял решение остаться в Париже, однако, не будучи аккредитованным при Луи-Филиппе, определенное время действовал как частное лицо.
В целях скорейшей нормализации дипломатических отношений между Францией и Россией в Санкт-Петербург до аккредитации посла маршала Мортье был отправлен герцог Мортемар в качестве чрезвычайного представителя Франции в России[130]. Как отмечал Поццо ди Борго, в Пале-Рояле именно на Мортемара возлагали большие надежды: Луи-Филипп «хотел доказать Его Императорскому Величеству свое желание установить не просто дружеские, но интимные отношения между двумя странами...»[131] Однако Поццо ди Борго было поручено сначала дождаться аккредитации Мортемара и только потом вручать верительные грамоты «королю французов». Восстановление дипломатических отношений между двумя странами, по словам российского дипломата, произвело положительное впечатление на парижское общество. Поццо ди Борго писал: «Неопределенное состояние дипломатических отношений между Россией и Францией серьезно занимает и беспокоит общественность. Вручение моих верительных писем произвело эффект, пропорциональный всеобщему интересу. Я могу утверждать, что удовлетворение было всеобщим, и только те, кто стремится к войне или к подготовке новых потрясений по мотивам, равным образом достойным осуждения, не разделяют всеобщего удовлетворения»[132].
Исходя из этого, Поццо ди Борго считал целесообразным придерживаться умеренного и осторожного курса по отношению к Франции, дабы не разжигать извне внутриполитические страсти. Он писал: «Союзные дворы должны проявить осторожность, избегать всяких провокаций и даже щадить подозрительность французов, чтобы не предоставить им никаких возможностей» (для дальнейшей пропаганды и «экспорта» революции по всей Европе. — Н. Т.). Непосредственные действия союзных держав, по его мнению, должны заключаться в том, чтобы «сдерживать Францию в ее границах и противодействовать ей, если она захочет выйти за их пределы»[133].
Польское восстание 1830–1831 гг.
Одной из наиболее острых проблем в отношениях между Россией и Францией в 1830-е гг. вновь стал Польский вопрос, чрезвычайно важный как для России, так и для Франции, испытывавшей давние симпатии к полякам. Июльская революция стала катализатором революционного движения в Европе. 29 ноября 1830 г. началось восстание в Варшаве. События в Польше вышли за пределы внутренней российской проблемы и стали объектом пристального внимания и политических дискуссий во всей Европе. Внутриполитическое развитие Франции в начале 1830-х гг. было тесно связано с решением Польского вопроса. Как писал Поццо ди Борго, «новости из Польши занимают всех. Успех императорской армии, как и сопротивление, которое она встречает, в значительной степени влияют на поведение партий во Франции»[134].
Позиция короля Луи-Филиппа и его правительства, возглавляемого Жаком Лаффитом, относительно польского восстания была последовательной и заключалась в отказе от оказания помощи полякам вооруженными силами Франции. В Польском вопросе тесно сходились интересы целостности Австрии, Пруссии и России. Европейские монархи, допустив ревизию Венской системы в Бельгийском вопросе (в августе 1830 г. вспыхнуло восстание в Брюсселе, приведшее к отделению Бельгии от Голландии; бельгийский вопрос «великие державы» коллективно урегулировали на конференции в Лондоне), прекрасно осознавали, что в Польском вопросе сохранение статус-кво и общеевропейский мир — это идеи неразделимые. Как справедливо отмечал отечественный исследователь В. В. Дегоев, в Париже и Лондоне это слишком хорошо понимали, чтобы «позволить чувству солидарности с поляками возобладать над чувством реализма»[135].
Кроме того, 13 марта 1831 г. министерство Лаффита, тесно связанное с финансовыми кругами Франции и сочувствовавшее полякам, уступило место министерству Казимира Перье, политика более умеренного. Отметим, что Поццо ди Борго давал весьма нелицеприятную характеристику Лаффиту (который, кстати, являлся его банкиром), называя его политиком «недалеким, неосмотрительным, добивающимся популярности хитростью». По его словам, Лаффит «идет от непоследовательности к непоследовательности и не внушает ни доверия, ни уважения». В довершение Поццо называл банкира Лаффита «реальным и полным банкротом»[136]. Он даже полагал, что, если бы министерство Лаффита оставалось у власти хотя бы несколько недель, то «нет никаких сомнений, что в этот момент Европа полыхала бы в огне»[137]. В другом письме Нессельроде он следующим образом характеризовал состояние Франции: «Состояние этой страны, дорогой граф, не поддается определению. Судя по ее конституции и законам, это республика с такой, если позволительно так выразиться, примесью нелегитимной монархии, основанной почти что на цареубийстве, которая как раз и необходима для того, чтобы лишить реального содержания обе эти формы; даже такая форма правления будет существовать... однако из этой смеси никогда не создать государственного порядка»[138].
В то же время российский дипломат признавал заслуги правительства Казимира Перье в деле сохранения внутриполитической стабильности в стране и европейского мира. Он писал Нессельроде 25 октября (6 ноября) 1831 г.: «Казимир Перье заставил революцию остановиться; он борется не против ее принципов, поскольку сам был одним из ее участников, а против крайностей ее прямых последствий. Король Луи-Филипп начинает находить удовольствие в противодействии мятежам, а французская и, в частности, парижская буржуазия, так много выигравшая и так сильно разбогатевшая за годы Реставрации, желает восстановления спокойствия, чтобы вернуть себе хотя бы часть того, что было утрачено ею в результате Июльской революции»[139]. Он справедливо отмечал, что политическая борьба во Франции между «авторами революции», сторонниками политики Движения и Сопротивления[140], хотя и достаточно громкая, происходила только по тактическим вопросам, или, говоря словами Поццо, «по нюансам». Ему весьма импонировали заявления К. Перье, что «свержение легитимной династии и выбор новой явились последним потрясением в череде событий». Сам Поццо ди Борго не испытывал подобного оптимизма, отмечая, что «Франция совершила революцию, которая все еще никак не может остановиться. Никто не рискнет предположить, что движение закончено, и каждый опасается или ожидает, напротив, увидеть новый всплеск неистовой силы»[141].
Казимир Перье, один из лидеров группы Сопротивления, в полном согласии с королем категорически отказывался даже говорить об оказании военной помощи полякам. Все это весьма импонировало российскому послу. Еще в январе 1831 г. Поццо ди Борго писал: «Расположение правительства относительно польских дел стало таким, какое мы только можем желать. Я получил все возможные заверения, что Франция не вмешается в польский вопрос ни под каким предлогом»[142]. Подчеркивая
