Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
Продолжим цитировать комментарии Александра Мессерера.
Страница 25:
«“Родственники причитали, но в тряпочку”. Что она хочет этим сказать?! Надо было кричать? Идти в НКВД, правительство, в газеты? Требовать немедленного освобождения? После ареста Плисецкого все мы не оставляли Рахиль ни на один день. И Мита, и Маттаний, и Эля, и я стали бывать у неё ещё чаще, чем раньше. Ежедневно кто-нибудь был. При аресте Рахили и обыске присутствовала Мита. Если бы не “в тряпочку”, то отцу это не помогло бы, но Мита и Асаф не смогли бы уже писать просьбы Берии и Сталину о Рахили с Азариком. Разве что из Воркуты или Магадана.
Сначала в 1937 году был арестован и расстрелян (семья тогда ещё не знала об этом) её отец. А потом выслана в лагерь для жён “врагов народа” и мать Плисецкой с маленьким родившимся сыном. Чтобы спасти девочку от детдома, её удочерила родная тётя Суламифь, прима Большого театра, лауреат Сталинской премии. Не убоялась обвинений в связях с “врагами народа”. Как и дядя Асаф, усыновивший старшего брата Майи Александра. Как бы сложилась их судьба, попади они с клеймом “детей врага народа” в детдом, неизвестно, но, скорее всего, даже если бы выжили, затерялись бы навсегда».
Александра Мессерера не просто колотило от неточных и несправедливых, на его взгляд, оценок Майи в её воспоминаниях. Особенно по поводу отца. Он изучал дело Михаила Плисецкого. Он добивался реабилитации. А знаменитая племянница, получается, не оценила. Ни слова об этом в своей книге. Вот оно, фамильное непреклонное стремление доказать, кто есть кто.
«К счастью, при всей вездесущности НКВД бывало, что его правая рука не знала, что делает левая. Следователи Решетов и Ярцев, пытавшие Михаила Эммануиловича Плисецкого, очевидно, не знали, что его родной брат – американец, поэтому ни в одном допросе (я читал это дело) не шла речь о связи с американцами. “Шпионаж” выколачивали из командировки Плисецкого в Берлин в 1927 году, где его якобы завербовал родственник Троцкого – агент германской спецслужбы.
Так что линия НКВД – американские родственники – репрессии – вымышленная. К аресту и расстрелу Плисецкого, аресту, лагерю и ссылке Рахили наличие родственников в Америке никакого отношения не имело.
Также ни в одном партийном разбирательстве, где Плисецкому тыкали связями с Пикелем и другими, о родственниках за границей не было сказано ни слова. Не знали!»
Страница 35, седьмая строка:
«Пикель был секретарём Зиновьева, а не Троцкого».
Страница 35, девятая строка снизу:
«“Я сама наткнулась на эти два имени в бумаге с реабилитацией”. Где наткнулась? В архивах? В КГБ? Может быть, Майя занималась реабилитацией? Хлопотала о документах? Нет и нет!
Писал и ходил в КГБ я, а не она. Я писал и ходил в Военную коллегию Верховного суда. Я писал в Казахстан, в Алма-Ату, Акмолинск, Актюбинск, я откопал документы, я принёс их Рахили, а она кое-что из них дала прочесть Майе. Вот так Майя и “наткнулась”. И ещё: фамилий Рогожин и Рагожан в этих документах нет. Нет их в деле Плисецкого, которое я два дня читал и конспектировал в КГБ. Всё домыслила, чтобы было интересно, как в “водевиле”. Но зря старалась. Фамилии не имеют никакого значения. Плисецкого расстреляли не потому, что кто-то ложно донёс. Плисецкого уничтожил Сталин потому, что он много знал, вступил в партию в 19-м году, работал в Кремле, знал, что Сталин поначалу был последней спицей в колеснице и сам со своими подручными сделал себя “величайшим”. Сталин уничтожил миллионы людей, которые могли бы передать правду о нём грядущим поколениям, и в том числе Плисецкого. Плисецкий не мог не быть уничтожен Сталиным. А что кто-то конкретно донёс, кто-то конкретно оклеветал, – всё это ерунда. Всем таким, как Плисецкий, наваливали кучу обвинений, и по каждому из них назначали своих доносчиков, своих клеветников. У Плисецкого эта куча была по максимуму. В обвинительном заключении и приговоре Высшей коллегии Верховного суда СССР значилось: шпионаж в пользу германской разведки, диверсии на Шпицбергене, вредительство, террор против руководителей партий и правительства, участие в троцкистской организации».
Вряд ли в своём рассказе об отце Плисецкая, как пишет её дядя Александр, «домыслила всё, чтобы было, как в водевиле». Не её это жанр. Что знала, то и говорила.
Конечно, Майя была ребёнком, когда с родителями произошла трагедия. Не всё помнила, не во всём разбиралась, не всё понимала. Лишь только потом, в перестройку, когда станут открывать архивы, печатать запрещённое советской цензурой, она увидит силу и масштаб репрессий в стране, где родилась.
В одном из первых с ней интервью я спросил прямо: «У вас сильная обида на советскую власть?» Имея в виду прежде всего постоянную борьбу Плисецкой с чиновниками-ретроградами, с системой, не терпящей яркой личности, – не говоря уж о новаторском творчестве. И её как будто прорвало. И не только о творчестве.
«Чувство обиды – не то чувство, когда речь идёт об НКВД, КГБ, ГПУ. Их заставили – такая власть. Но и люди сами по себе жестокие. Им было приятно измываться. Я не думаю, что наши люди, которые надо мной издевались, лучше, чем фашисты. Как приказывали, так и делали – и те и другие. Я вообще считаю, что советская власть изуродовала людей и в головах, и в душах: они изрезаны внутри, как Гуинплен у Гюго внешне.
Новое поколение, я думаю, будет другим. Нет такого адского страха. Когда Ойстраху задавали вопрос: “Как вы могли подписать что-то ужасное, как вступили в партию?” – он отвечал: “У нас в доме, где я жил, было девять этажей. Каждый раз в пять-шесть утра где-то останавливался лифт. Это значило, что людей пришли арестовывать”.
Мы жили на девятом этаже. Идёт лифт, все не спят и думают: на каком этаже остановится. Все теперешние люди этого никогда не поймут. Этого адского страха. Когда сделали коммуналки, чтобы люди друг на друга доносили. На Западе до сих пор не понимают, как это можно жить в коммуналке. И считают фантастом писателя Зощенко. Не верят, что он писал правду».
Казалось, время стирает остроту взгляда, непримиримость позиции. К Плисецкой это не относится. Она не собиралась прощать ни Сталина, ни тех людей, чьими руками проводились репрессии.
«Но вы же сами танцевали для Сталина?!» – будут в ответ припирать её к стенке. Она не станет ничего придумывать, даже оправдываться. Что было, то было. Она давно поставила точку в этой истории с танцами перед вождём.
«Эхом слышу своё имя. Ирина Михайловна Головина, чин её и должность могу лишь предполагать, панически шепчет: “Постарайся, Майечка, вовсю…” Дверь приоткрывается. Ныряю. Слепящий свет. Всё в золоте. В первом ряду спиной к сцене за длинным праздничным столом вполоборота ко мне размытое моим страхом и ярким светом усатое лицо императора. Рядом с ним Мао. Встаю в препарасьон, звучит рояль. Ну, Господи, пронеси! Первый прыжок. Катастрофа. Пол паркетный, натёртый до блеска воском. Только бы не упасть, поскользнувшись. Это единственное, о чём я думаю.
Как станцевала, хорошо, плохо ли, не понимаю. Но устояла, не грохнулась. Слышу глухие аплодисменты. Сталин, наклонившись, что-то говорит Мао Цзэдуну. Между ними, как на переводной картинке, всплывает лицо безымянного переводчика. О чём говорят вершители судеб? Кланяюсь, натужно улыбаюсь и, как приказали, не задерживаясь, ныряю в приоткрывшуюся бело-золотую дверь. Ловлю себя на мысли, что опустила при реверансе глаза в пол. Признаюсь, через годы – встретиться взглядом со Сталиным мне было просто страшно. Интуитивно.
Никто не реагирует. Все заняты следующим номером. Обессиленная, медленно бреду в свою комнатуху. Бездвижно, долго сижу перед зеркалом.
